Врач опоздал на собственную свадьбу, спасая ребёнка, и у ресторана узнал, что его уже заменили

Вскоре снова появился Дорошенко. На этот раз он приехал без водителя, на обычной неброской машине, выгрузил из багажника два пакета еды и как ни в чем не бывало предложил прислать людей, чтобы залатать крышу гаража.

Мирон Степанович встретил его у ворот своим фирменным прищуром.

— Корней Яковлевич, давайте без обходных маневров. Чего вы от моего сына хотите?

Дорошенко поставил пакеты на бетонный пол и ответил спокойно:

— Никакой тайной игры, Мирон Степанович. Парню сейчас скверно. В такие дни рядом полезен человек, который не требует отчетов и не лезет в душу. Если скажете уехать — уеду. Обещаю без обиды.

С ним была дочь — Лидия Корнеевна. Невысокая, тихая женщина в простом темном пальто. Она подошла к Артему без суеты, чуть смущенно, но прямо.

— Артем Миронович, спасибо вам за Тимофея. Я не умею говорить красиво. Просто знайте: я каждый день думаю о ваших руках.

— Как сам пациент?

В ее глазах впервые мелькнула улыбка.

— Уже ходит по коридору и требует фисташковое мороженое так громко, что медсестры прячутся за постом.

— Значит, поправляется правильно. Упрямство — хороший клинический признак.

Когда их машина скрылась за поворотом, отец почесал подбородок и задумчиво сказал:

— Мужик основательный. И дочь без пустого шума. Но ты дистанцию держи. Большие деньги людей портят, а у тебя свежая рана. Не наступай босиком на те же грабли.

В понедельник Артем вышел на работу. Он едва успел переодеться, как Руденко затащил его в кабинет и закрыл дверь.

— Садись, Коваль. Нам прилетела жалоба от твоих несостоявшихся родственников. Бумага подана, ушла на разбор в контролирующую медицинскую службу. Содержание — хоть в музей абсурда. Пишут, что ты покинул рабочее место ради личных дел, опозорил клинику и воспользовался должностью, чтобы завести себе богатого покровителя.

— Какое рабочее место? — Артем даже не сразу понял, что услышал. — У меня был выходной. Вы сами вызвали меня из дома по экстренному случаю.

— Я-то знаю. Журнал вызовов, запись камер, история болезни, протокол операции — все лежит у меня и сияет твоей невиновностью. Но бумагу подали. Будет разбор. Отобьемся, но нервы потреплют.

На заседание пришел Олег. Перед главврачом, юристом больницы и представителем коллектива он говорил сбивчиво, но с большим пафосом: о растоптанной чести сестры, о моральном облике врача, о том, что таким людям нельзя доверять детей.

— Уважаемый Олег, — мягко прервал его юрист. — Давайте отделим эмоции от фактов. У вас есть доказательства врачебного нарушения? Ошибка в лечении? Несоблюдение графика?

— Ситуация сама за себя говорит, — пробормотал Олег, заметно теряя уверенность. — Все гости возмущены. Был создан прецедент.

— Гости нас не интересуют, — резко сказал Руденко. — Ребенок с разрывом печени интересует. Документы интересуют. Факты интересуют. Где они?

Артем изложил хронологию коротко, без лишних слов: звонок в пять утра, прибытие, четыре часа операции, стабилизация пациента, записи в журнале. В конце добавил, что дед мальчика, Корней Яковлевич Дорошенко, готов подтвердить обстоятельства.

При этой фамилии Олег будто сдулся. Его плечи опустились, взгляд ушел в стол. Дело закрыли почти сразу — за отсутствием нарушения.

В коридоре Артем прислонился затылком к холодной стене. Колени вдруг предательски ослабли. Пока шел разбор, он держался на злости и собранности, а теперь напряжение ушло, оставив после себя пустоту.

У регистратуры его перехватил Дорошенко.

— Ну что, кого наказывать?

— Никого. Оправдали полностью.

— Тогда обедать. В нормальное место. И не спорь. А то опять возьмешь в буфете макароны, слипшиеся от тоски…