Я вышла замуж, считая себя бесплодной, но через два месяца врач сказал то, к чему я не была готова

Та женщина, бывшая жена Олега, все равно осталась во мне занозой. Я понимала: она приходила не спасать меня. Она хотела посеять сомнение, и у нее получилось. Что у них было на самом деле? Насколько он виноват перед ней? Насколько она права? Я до сих пор не знала. Но спрашивать перестала. Потому что вопрос не гарантирует правду. Иногда он только открывает новую рану.

Зато я научилась подстраховываться. Тайно открыла собственный счет и каждый месяц откладывала немного из денег, которые Олег давал на дом. Совсем чуть-чуть, но мне становилось спокойнее от мысли, что если однажды эта квартира перестанет быть безопасной, я не останусь с двумя детьми и пустыми руками.

Еще я записалась на курсы маникюра. Занималась урывками, пока дети спали или пока тетя Марфа гуляла с коляской. Олег ничего не знал. Если бы узнал, возможно, обиделся бы. Но меня уже меньше волновало, что он подумает. Я отвечала не только за себя.

Я не хотела, чтобы мои дети повторили мою судьбу. Чтобы им однажды сказали: ты не такой, как надо, поэтому тебе нет места в доме. Чтобы их унижали за болезнь, за бесплодие, за слабость, за доверчивость. Я хотела, чтобы у них было больше опор, чем было у меня.

Казалось, история могла закончиться здесь. Женщина, которую считали бесплодной, родила двойню. Мужчина, казавшийся надежным, оказался человеком со страхами, ложью и своими темными углами. Дети связали нас крепче, чем любые клятвы. Любовь есть или нет, доверие полное или не совсем — жизнь все равно идет: кормления, стирка, бессонные ночи, первые улыбки.

Иногда, глядя ночью на спящих Мирона и Соломию, я думала: если бы мне дали вторую жизнь, я снова согласилась бы быть женщиной. Но уже не такой доверчивой дурочкой.

Я была уверена, что самые трудные вопросы остались позади. Ошибалась.

Когда детям исполнилось чуть больше года, Олег привел домой племянника из родной деревни. Его звали Павло. Ему было около тридцати, он работал в фирме у Олега и смотрел на дядю с такой благодарностью, будто тот заменил ему отца.

Павло пришел на ужин, много говорил, хвалил Олега, рассказывал, как тот помог ему устроиться, как поддерживал. Я накрывала на стол и слушала. Потом, будто между прочим, спросила:

— А ты знаешь, что у дяди было до нашей семьи?

Павло бросил быстрый взгляд на Олега и сразу замолчал. Олег тут же перевел разговор на детей: как Мирон научился ползать под диван, как Соломия устроила истерику из-за погремушки. Но я уже заметила эту паузу. А у меня есть неприятная черта: чем сильнее от меня что-то прячут, тем труднее мне успокоиться…