«Вы просто выполните условия контракта»: роковая ошибка бизнесмена, не знавшего, какую тайну скрывают результаты анализов

Он подумал по-настоящему, не для вида.

— Страшно, — сказал он. — Но то, чего я боюсь по-настоящему, это не сложность. Это если они вырастут и не будут знать, что их любят.

— Вот этого я боюсь.

Аня смотрела на него, на его лицо, резкое, с тяжелой линией челюсти, совсем не мягкое внешне. И на что-то в глазах, что было очень мягким.

— Они будут знать, — сказала она твердо, как обещание.

Он кивнул. Не сказал спасибо, просто кивнул, и этого было достаточно.

На следующей неделе, в среду вечером, произошло кое-что неожиданное. Аня спускалась по лестнице, держась за перила, так как живот уже требовал осторожности на ступенях. И услышала голос — незнакомый, женский, идущий из гостиной.

Она замедлила шаг.

— Я просто хотела увидеть тебя, Максимушка. Ты совсем не звонишь?

— Мама, я звоню каждую неделю, раз в неделю — это не звонишь?

Аня остановилась на середине лестницы. Максим не говорил, что ждет мать.

Она хотела было тихо вернуться к себе, но в этот момент Максим появился в дверях гостиной и увидел ее.

— Аня, — сказал он, — спускайся. Я хочу тебя познакомить.

Она спустилась. В гостиной в кресле сидела женщина лет шестидесяти пяти. Невысокая, полноватая, с темными волосами, тронутыми сединой, и живыми карими глазами, точно такими же, как у Максима.

Одета просто, без претензий. На коленях лежала большая сумка, из которой торчало что-то, завернутое в бумагу.

— Галина Николаевна, — сказал Максим, — это Аня.

Женщина встала. Смотрела на Аню несколько секунд сверху вниз, потом на живот, потом снова на лицо. Аня ждала разного: удивления, настороженности, вежливой холодности.

Галина Николаевна подошла к ней, взяла ее руки в свои, теплые, мягкие руки, и сказала:

— Деточка, как ты себя чувствуешь?

Аня открыла рот, закрыла, моргнула.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.

— Ты худенькая слишком, — сказала Галина Николаевна с интонацией человека, который намерен это исправить.

— Максим, ты ее кормишь?

— Нина Павловна кормит, — сказал Максим, и в его голосе было что-то такое, почти незаметная теплота, которую Аня раньше не слышала.

— Нина Павловна хорошо готовит, — согласилась Галина Николаевна.

— Но она не мать.

И потом, совсем тихо, только для Ани, добавила:

— Я привезла варенье клубничное, тебе нужно что-то сладкое, это полезно.

Аня стояла и чувствовала что-то очень странное, незнакомое, теплое, немного ошеломляющее. Что-то, чему у нее не было названия, потому что у людей, выросших без матерей, некоторым вещам просто не успевают дать имя. Галина Николаевна осталась на ужин.

Говорила много, весело, без умолку: про соседей, про загородный дом, про какого-то кота, который повадился ходить в ее огород. Максим слушал с тем же выражением лица, которое Аня уже умела читать. Он никогда не улыбался широко, но вот эта чуть заметная мягкость в уголках глаз — это и была его улыбка.

Аня ела варенье с хлебом и думала о том, что жизнь иногда дает тебе то, о чем ты не просил. Просто берет и дает. И не знаешь, то ли благодарить, то ли бояться, что отнимет обратно.

Но варенье было настоящим, клубничным. И это, по крайней мере, было точно. Август начался неспокойно.

Аня была на двадцать шестой неделе. Врач Андрей Викторович, который приходил каждое утро, в понедельник второй недели августа измерил давление, нахмурился и измерил еще раз. Сказал спокойно, без лишней драмы, но с той особой врачебной серьезностью, которая дает понять: это не просто так.

— Давление повысилось, 140 на 90 — это уже граница, — сказал он. — При многоплодной беременности это нужно контролировать очень внимательно. Нам нужно усилить режим.

— Насколько усилить? — спросила Аня.

— Постельный режим. Не строгий, вставать можно, по дому ходить можно, но никаких прогулок пока, никакой работы за компьютером больше двух часов в день, никаких волнений.

Он помолчал.

— Я поговорю с Максимом Андреевичем.

Максим в тот день был в клинике.

Андрей Викторович позвонил ему сразу после осмотра. Аня не слышала разговора, только видела в окно, как врач стоит на крыльце с телефоном. Вернулся в дом, сказал, что Максим Андреевич будет к обеду, и уехал.

Максим приехал в половине первого, на полдня раньше обычного. Вошел, поднялся на второй этаж, постучал в дверь ее комнаты. Аня сидела в кресле с книгой, читала, но мыслями была не там.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — сказала она. — Давление немного поднялось, это бывает при двойне.

— Я знаю, — сказал он. — Андрей Викторович объяснил.

Он вошел, сел на край кровати напротив нее.

— Отдыхай, работу отложи совсем, я скажу Нине Павловне, чтобы следила.

— Я не инвалид, — сказала Аня, без резкости, но твердо.

— Знаю, — ответил он так же спокойно.

— Но ты несешь двоих, и одна из них три месяца назад едва держалась. Я не готов рисковать.

Они смотрели друг на друга.

Аня хотела возразить и не нашла чем. Он был прав, и они оба это знали.

— Хорошо, — сказала она.

— Но две книги в день не обсуждается.

— Сколько угодно книг, — согласился он.

Режим ужесточился.

Андрей Викторович приходил теперь дважды в день, утром и вечером. Давление измерялось каждые несколько часов. Нина Павловна приносила еду прямо в комнату, если Аня не спускалась сама.

Максим, когда был дома, заглядывал к ней несколько раз за вечер. Не навязчиво, не с тревогой напоказ, просто проверял. Через пять дней давление стабилизировалось.

Андрей Викторович сказал: хорошо, но режим держим. Аня кивнула. Малыши по результатам очередного УЗИ, для которого Илья Борисович приезжал в четверг, были в норме обе.

Аня выдохнула. Но спокойствие длилось недолго. В пятницу вечером, через десять дней после разговора про давление, в дом пришла Виктория.

Аня не слышала, как она приехала, лежала у себя с книгой. Окно было открыто, в саду стрекотала и шелестела листва. Услышала только голоса внизу.

Сначала тихие, потом громче. Потом слова, которые невозможно было не расслышать, потому что Виктория говорила так, будто специально хотела, чтобы слышал весь дом.

— Ну что, Максим, ты понимаешь, что ты сделал из своей жизни?

— Ты живешь с чужой беременной женщиной, как нянька, это ненормально!

— Виктория, уходи, — голос Максима был ровным, почти скучным.

— Нет, подожди, я хочу понять, ты влюбился в нее?

— В детдомовскую девчонку без гроша за душой, которую ты купил за пять миллионов?

Пауза была короткая, но оглушительная.

— Выбирай слова, — сказал Максим, и теперь в его голосе не было скуки.

Было что-то холодное и очень тихое — тот тип тишины, который опаснее крика.

— Я говорю то, что есть! — не унималась Виктория. — Что ты знаешь о ней?

— Кто она, откуда, что она тебе наговорила за эти месяцы, пока жила в твоем доме, ела твою еду?

— Хватит, Максим…