«Вы просто выполните условия контракта»: роковая ошибка бизнесмена, не знавшего, какую тайну скрывают результаты анализов

— Я сказал, хватит.

Его голос не поднялся, не стал резче, но в нем появилась такая окончательность, что, казалось, даже стены ее почувствовали.

— Ты войдешь в этот дом последний раз, и не потому, что я злюсь, я не злюсь. А потому, что ты говоришь о человеке, которому я…

Короткая пауза.

— Которому я обязан гораздо больше, чем ты думаешь, и я не позволю этого.

Тишина, потом звук шагов, входная дверь, машина.

Аня лежала неподвижно, держа книгу на груди. Сердце билось быстрее, чем нужно. Она дышала медленно, специально, как учил Андрей Викторович: медленно, ровно.

Через несколько минут послышались шаги на лестнице, стук в дверь.

— Войди, — сказала она.

Максим открыл дверь и остановился на пороге.

Посмотрел на нее быстро, оценивающе, как смотрят на человека, которого нужно проверить.

— Слышала? — спросил он.

— Да, — сказала она.

Он вошел и сел на край кровати, туда же, куда садился всегда. Молчал несколько секунд.

— Прости, — сказал он.

— Этого не должно было произойти в твоем доме.

— Это твой дом, — сказала Аня.

— Сейчас твой тоже, — ответил он просто.

Она посмотрела на него. Он смотрел в пол перед собой, чуть сдвинув брови, с тем выражением, которое она уже умела читать как внутреннюю работу. Он обдумывал, взвешивал, решил что-то.

— Максим, — сказала она тихо. — То, что она сказала про покупку… Ты так не думаешь?

Он поднял голову и посмотрел на нее прямо, без уклонения.

— Нет, — сказал он. — Никогда не думал.

— Договор был честным, — сказала она. — Обоим все было понятно с самого начала, это не стыдно.

— Я знаю, — сказал он.

— Но когда я слышу, как кто-то произносит это как оскорбление, мне это не нравится.

— Потому что?

Он помолчал и посмотрел на ее руки, сложенные на животе.

— Потому что ты — не статья договора, — сказал он. — Ты никогда ею не была, просто я долго не понимал этого достаточно хорошо.

Аня молчала, что-то в груди сжалось.

Не больно. Совсем не больно, наоборот.

— Давление? — спросил он, меняя интонацию.

— Нормальное, — сказала она. — Я дышала медленно.

— Хорошо, — сказал он и встал.

— Нина Павловна принесет ужин сюда, не вставай сегодня.

— Максим! — Он обернулся от двери.

— Спасибо, — сказала она, — за то, что сказал ей.

Он смотрел на нее секунду, кивнул и вышел. Аня положила книгу на тумбочку и закрыла глаза. Слушала сад за открытым окном, кузнечиков, шелест сосен, далекий звук чьей-то машины на дороге за забором.

Она думала о том, что он сказал. «Ты никогда ею не была» — прокручивала это медленно, как пробует что-то на вкус, осторожно, не торопясь. И думала о том, что, наверное, и она думала о нем давно уже не как о человеке с договором в кармане, а просто как о Максиме.

О человеке, который плакал у нее на диване и не стыдился этого. Который поставил две кроватки рядом, потому что они же сестры. Который сказал Виктории: «Ты войдешь сюда последний раз», голосом, от которого у Ани что-то сжалось в груди совсем не от страха.

В животе одна из малышек толкнулась. Неожиданно сильно, как умела только старшая, которая вообще была крупнее и активнее. Аня улыбнулась.

— Слышала? — спросила она тихо. — Папа за нас. Слово «папа» прозвучало само собой, легко и естественно.

Как будто всегда так и было. Аня открыла глаза и посмотрела в потолок. За окном август догорал последним светом: долгим, золотым, немного грустным, как бывает только в конце лета, когда чувствуешь, что что-то заканчивается.

Но что-то только начинается. Сентябрь пришел мягко, без резкого перелома, без ночных заморозков. Просто однажды утром воздух стал другим, чуть прохладнее, чуть прозрачнее, с запахом прелой хвои и чего-то терпкого, осеннего.

Сосны за окном не изменились, они всегда оставались зелеными. Но свет сделался иным, боковым, как бывает только осенью, когда солнце идет ниже и каждый предмет отбрасывает длинную тень. Аня была на тридцать второй неделе.

Она почти не выходила из дома. Давление держалось на верхней границе нормы, и Андрей Викторович настаивал на щадящем режиме. Но в доме ей не было скучно.

Она читала много, больше, чем когда-либо в жизни. Перечитала Ремарка, добралась до Гюго, которого в детдоме осилила только наполовину, открыла для себя Брэдбери. Максим однажды зашел к ней вечером, увидел на тумбочке Марсианские хроники и сказал, что читал трижды.

Они проговорили про эту книгу почти час: спорили, не соглашались, перебивали друг друга. Это был их лучший разговор за все месяцы. По вечерам, когда Максим был дома, они почти всегда проводили время вместе на террасе, если погода позволяла, или на кухне за чаем.

Нина Павловна давно перестала делать вид, что не замечает этого, и просто тихо улыбалась себе, протирая посуду. Галина Николаевна приезжала дважды, в начале и в конце августа. Каждый раз привозила что-то: варенье, домашнее печенье, однажды — маленькие вязаные носочки, белые с желтой каемкой.

Положила их на стол перед Аней, ничего не сказала. Аня взяла их в руки, крошечные, теплые, мягкие, и почувствовала, как за грудиной что-то сжалось. Галина Николаевна наблюдала за ней с таким выражением лица, что Аня не выдержала и отвела взгляд.

— Я вяжу с семи лет, — сказала Галина Николаевна негромко. — Максима обвязала с ног до головы, теперь вот…