Неожиданный финал одной спасательной операции в Лесу
Четвертые сутки он бежал по лесу, и лес хотел его сожрать. Ноги в кровь, легкие в огне. Лагерная роба, провонявшая потом и страхом, висела на нем, как на мертвеце.
Максим Ветров, осужденный по 102-й, беглый зэк, бежал на север. Потому что на севере река, за рекой бескрайний дикий лес, где тысячи километров пустоты и ни одной живой души. Там можно исчезнуть, там можно стать никем.
Но собаки за спиной думали иначе. Их лай доносился глухо, приглушенный стеной елей и пихт, и все-таки он был далекий, настойчивый, неумолимый. Конвой отстал на вторые сутки.
Максим знал этот лес, он вырос в нем, он читал его как книгу. Но собак не обманешь. Собакам плевать на хитрость.
Они идут по запаху, и запах не спрячешь. Он пересекал ручьи, тер подошвы хвоей, петлял, путал след. Выигрывал час, два, может полдня.
А потом лай возвращался. Всегда возвращался. На четвертое утро ноги перестали слушаться.
Максим упал возле поваленной березы, вцепился пальцами в мох и лежал, уткнувшись лицом в землю. Земля пахла грибами и сыростью. Хотелось так и остаться, закрыть глаза.
Пусть найдут. Пусть хоть пристрелят, лишь бы не бежать. Но он встал, потому что в лагере обещал себе: лучше сдохнуть в лесу свободным, чем еще двенадцать лет гнить на лесоповале за то, чего не совершал.
Он встал и пошел. Одна нога перед другой. Еще шаг.
Еще один. Старая лиственница выросла перед ним, как столб. Огромная, в три обхвата, с корнями, выпирающими из земли.
Максим хотел обойти ее и тогда увидел. У подножия дерева, привалившись спиной к коре, сидела женщина. Грязный белый халат, медицинский.
Когда-то он был белым, сейчас — бурый от земли и засохшей крови. Руки разбитые, с содранными ногтями, босые ступни в ссадинах, запекшихся коркой. Волосы свалялись, облепили лицо.
Максим замер. В лесу, в ста километрах от ближайшего жилья, сидела женщина в больничном халате. Она подняла голову.
Глаза, мутные, воспаленные, но живые. Она смотрела на него. И в этом взгляде не было страха, только боль.
И что-то еще, что-то, что Максим не смог прочитать сразу. «Помоги», — прохрипела она, голос сорванный, сухой. Нога сломана.
Я шла из поселка. Три дня назад. Заблудилась.
Максим стоял неподвижно. Мозг работал быстро, как всегда работал в моменты, когда решалось, жить или сдохнуть. Каждая секунда на счету, собаки ближе с каждой минутой.
Ему нельзя останавливаться, нельзя тащить на себе лишний груз. Нельзя рисковать. Но он присел рядом.
Сам не понял, почему. Может, потому что она смотрела на него, как на человека. Впервые за четыре года кто-то смотрел на него, как на человека, а не как на номер.
— Кто ты?
