Цыганка увидела женщину в поезде и попросила сменить место

Ещё через несколько дней, 17 мая, как и было изначально условлено, сыграли многолюдную шумную свадьбу с длинным, прочувствованным тостом Виктора Петровича о том, что истинная порода в человеке измеряется вовсе не бумагами и не происхождением, а внутренним хребтом, и что у этой скромной девочки хребет, безусловно, есть, а значит, дай бог всякому такую невестку в доме. Молодых поселили во флигеле при большом родительском доме. Марина осторожно просилась пожить хотя бы первое время в собственном доме у насыпи.

Но Виктор Петрович со снисходительной, почти отеческой улыбкой сказал, что об этом даже и говорить пока смешно, покуда сын окончательно не окреп после тяжелой болезни. И вопрос этот сам собою закрылся, как, впрочем, всегда и закрывались при нем любые неудобные вопросы, без спора и без видимого нажима. В середине июля Марина с растущим внутренним беспокойством поняла, что месячные заметно задерживаются, и сперва списала это на нервное напряжение недавнего переезда.

А когда через целую неделю задержка так и не прошла, тайком купила тест в аптеке соседнего поселка, чтобы, не дай бог, не увидели свои же. Две ровные полоски. Она посчитала на пальцах, прикинула сроки и выходило по всему, что зачатие пришлось на конец июня, уже вполне благополучно после свадьбы.

Все чинно, все правильно, все по-людски и без всякого стыда. Андрей, узнав радостную новость, неожиданно для самого себя расплакался от переполнявшего его счастья. Виктор Петрович, узнав новость, в свою очередь, подошёл к ней вплотную, положил на плечи обе свои тяжелые крупные ладони и произнес с какой-то не совсем понятной двусмысленной интонацией: «Ну вот, теперь ты моя окончательно».

Лариса Михайловна в тот же самый вечер, тихо, почти шепотом, предостерегла невестку наедине: «Не оставайтесь с ним подолгу вдвоём, женщина в положении его особенно волнует». И так, толком ничего и не объяснив, поспешно вышла из комнаты, оставив Марину в полном недоумении.

В женской консультации районной поликлиники молодая, вечно уставшая врач, внимательно выслушав рассказ пациентки про задержку в июле, аккуратно посчитала предполагаемый срок от последних, как считала сама Марина, месячных и написала в направлении привычную формулировку: «Около 12 недель со слов», после чего отправила будущую мать на первое настоящее скрининговое УЗИ в область. И вот, 12 сентября Марина ехала на этот самый прием совершенно одна вечерним поездом и не подозревала решительно ничего дурного, пока рядом с ней вдруг не присела незнакомая пожилая ворожея и не взяла ее осторожно, но твердо за руку.

Мирослава слушала весь этот сбивчивый, полный запинок рассказ в вагоне почти целый час, ни разу за все время не перебив собеседницу, лишь изредка кивая своим мыслям или задавая короткие, но необыкновенно точные наводящие вопросы: «А чай тебе кто подал? Ты хоть краем глаза запомнила лицо? А молния, как сидела с утра, сама, что ли, расстегнулась от неловкого сна или её нарочно так застегивали в торопях? А след от иглы на локте долго потом заживал или быстро сошёл, ты замечала?» Когда Марина наконец замолчала, сжав дрожащие руки на коленях, Мирослава еще долго и напряженно смотрела в темное, дребезжащее окно, за которым мимо проносились редкие, одинокие огни степных полустанков. — Слушай меня очень внимательно, дочка, — сказала она наконец, понижая голос почти до шепота.

— Я сейчас скажу тебе вещь, от которой у тебя земля прямо под ногами закачается, но пусть уж лучше она закачается сейчас, со мной рядом, чем потом в одиночестве без единой поддержки. Твой законный муж в конце апреля, как ты сама мне только что рассказала, лежал в областной больнице с тяжелой пневмонией. А у тебя и вправду сейчас идёт почти двадцатая неделя, а вовсе не двенадцатая. Я тебе с полной уверенностью скажу: почти двадцатая.

И по животу твоему вижу, краем глаза заметила, когда ты плащ снимала, и по лицу вижу, и по тому, как ты бережёшь себя при каждом шаге. Так вот, выходит, зачатие произошло вовсе не в конце июня, а в первой половине мая, именно в те дни, когда твоего Андрея и в поселке-то физически не было. Он в это время под капельницей в областном центре с трубками в венах лежал.

Марина застыла неподвижно, будто внезапно окаменела прямо на жесткой боковой полке. — Это же попросту невозможно! — вымолвила она наконец непослушными губами. — Я ведь только в июле заметила задержку, у меня и в мае что-то похожее на месячное было, правда, совсем скудные, но все же были, я хорошо помню.

— Скудные, будто смазанные месячные на самом раннем сроке, в 4–5 недель, самое обычное дело, дочка. Я таких случаев за свою жизнь десятками повидала, можешь мне поверить на слово. Это была никакая не менструация вовсе, а обыкновенное имплантационное кровотечение от того, что зачатие уже вовсю случилось и плод только-только закреплялся в матке.

Вот от этого самого майского кровотечения у тебя и сбился весь отсчёт беременности — разом на добрых два месяца. А то, что случилось с тобой в ту самую ночь на день рождения свекра, резкий обрыв в памяти, странное пятно от укола на внутренней стороне руки, косо застегнутое с утра платье — это, дочка моя, совсем не от банальной усталости и духоты в зале. Существуют такие особые препараты, после которых человек еще несколько часов подряд совершенно нормально ходит по дому, разговаривает с гостями, даже отвечает на вопросы, а после решительно ничего из этого не помнит.

Совсем ничего, ни единого обрывка. Я подобное собственными глазами видела в жизни дважды. Оба раза сама смолчала из страха или из простого малодушия.

— Третьего раза молчать уже точно не стану: слишком стара для такого греха на душе. — Вы хотите сказать, что меня… что это сделал сам свёкор? — Я хочу сказать только то, что цифры между собой попросту не сходятся никак, что муж твой законный в это самое время был более чем за сто километров, беспомощный, под капельницей, что этот самый непонятный провал в памяти случился у тебя именно в его собственном доме, в его гостевой комнате наверху. А туда, я так подозреваю, посторонних гостей на ночь обычно и не водят вовсе.

Я тебе не следователь и не судья, приговор я тебе выносить не берусь. Но одно я тебе прямо скажу. Если ты сейчас с таким вот белым лицом приедешь домой и с порога объявишь мужу про настоящие шестнадцать недель вместо привычных двенадцати, что, по-твоему, произойдет дальше? Марина сидела молча, крепко прижав дрожащую ладонь ко рту, силуясь сдержать подступающие слезы…