Цыганка увидела женщину в поезде и попросила сменить место

— Муж твой первым делом решит, что ты его подло обманула, — негромко договорила за неё Мирослава. А вот свекор твой решит для себя совсем другое, куда более опасное. Он решит, что ты обо всем уже сама догадалась, и тогда, дочка моя, твоя беременность оборвется очень быстро, очень тихо и очень по-хорошему, в какой-нибудь приличной частной клинике в области, а все вокруг наперебой станут тебе искренне сочувствовать.

Домой тебе сегодня возвращаться никак нельзя, ни сегодня вечером, ни завтра утром. Поезд как раз начал заметно замедлять свой ровный ход перед маленькой станцией — разъездом сорок шестой версты, тёмным, полупустым, с единственным тусклым желтым фонарем над щербатым деревянным пероном и с чуть покосившимся указателем, на котором едва различалось выцветшее название. Мирослава решительно поднялась с полки и настойчиво потянула Марину за руку.

— Здесь моя остановка, — коротко сказала она. — И ты сегодня тоже выходишь здесь. Пойдем, дочка, у меня в кочевом лагере всегда найдется теплый угол для человека в беде, а уже завтра, на свежую голову, вместе решим, что делать дальше. Не бойся ты меня так, я ведь не украду ни тебя, ни твоего будущего ребёнка.

— Мне чужого счастья даром не надо, мне бы со своим совладать, — добавила она. И Марина, сама до конца не понимая, почему вдруг подчиняется совершенно незнакомой пожилой женщине, куда охотнее, чем собственному благоразумию и здравому смыслу, торопливо схватила свою сумку и вышла вслед за ней на пустой, продуваемый ночным ветром перрон. Кочевой лагерь стоял на самой окраине разъезда уже третью неделю кряду.

Несколько добротных домиков-прицепов на больших колесах, аккуратно сложенный из плоских камней очаг с догорающим костром, мягкий живой свет керосиновых ламп, пробивавшийся сквозь плотную парусину большого шатра, привязанные неподалеку к вбитым колышкам стреноженные лошади, тихо всхрапывающие в темноте. Мирослава уверенно привела Марину прямиком в свой домик-прицеп. Постелила ей чистое белье на низкой лавке у стены, напоила по-настоящему горячим, ароматным чаем с мятой, на этот раз честно и открыто заваренным прямо при ней самой, из собственноручно собранных и высушенных летом трав.

И сказала под конец лишь одно короткое слово — спи. Наутро она сознательно не стала расспрашивать больше ни о чем, просто вложила Марине в непослушные с непривычки руки клубок цветной шерсти и терпеливо принялась учить ее ткать узорный пояс на небольшом ручном деревянном станке, приговаривая при этом негромко, что руки, занятые каким-нибудь ровным, монотонным делом, никогда не дают голове окончательно сойти с ума от горя и от несправедливости. Жизнь в кочевом лагере потекла неспешно, размеренно и во многом не походила на всё, что Марина знала прежде.

Утром женщины ходили за водой к недалекой речке, готовили нехитрую еду на общем костре, обменивались новостями и незлобивыми шутками. Днем кто-то шил, кто-то плел корзины на продажу, кто-то присматривал за многочисленной детворой, которая с гомоном носилась между кибитками. А вечерами, когда солнце садилось за дальний лес и воздух становился прохладным и звонким, все собирались у общего костра, и тогда начинались долгие, неторопливые разговоры и старые песни, от которых у Марины отчего-то каждый раз подступал к горлу тугой, необъяснимый ком.

Марина прожила там у разъезда целых три недели, прежде чем впервые по-настоящему заговорила вслух о том, что же на самом деле с ней произошло в ночь того злополучного дня рождения. Все это долгое время она послушно помогала по нехитрому лагерному хозяйству, старательно училась вязать узорные пояса и вышивать особым, кочевым манером, крупным, ярким, почти дерзким стежком, совсем не похожим на тонкую, деликатную бабушкину школу. И лишь на самом исходе третьей недели, поздним вечером у догорающего костра, Мирослава вдруг негромко произнесла, не поднимая головы от собственной работы.

— Покажи-ка мне руку ещё раз, — попросила она. Марина молча протянула руку. Мирослава бережно повернула запястье к неровному свету догорающих углей, внимательно всмотрелась в сгиб локтя, где под тонкой, почти прозрачной кожей ещё чуть-чуть заметно белела крохотная, давно уже почти сошедшая точка, и так же молча отпустила руку обратно…