«Это передается в нашей семье из поколения в поколение»: роковая ошибка эгоистки, не знавшей, кто стоит перед ней на кассе

Все эти снимки явно относились к благополучным пятидесятым и шестидесятым годам её новой жизни. Но на самом дне этого чемодана, надежно спрятанный под оторванной тканевой подкладкой, лежал еще один очень интересный снимок. Это был маленький, сильно пожелтевший от времени квадратик бумаги с загнутыми краями.

На нем молодая и крепкая женщина в светлом летнем платье стояла на фоне высокого каменного забора с колючей проволокой. Сразу за этим мрачным забором отчетливо виднелись длинные однотипные крыши бараков концлагеря. Астахов немедленно перевернул найденный снимок.

На его пожелтевшем обороте была старая надпись карандашом, которая со временем почти полностью стерлась. Там было едва различимо написано «Люблин, 1943». Это было именно то неопровержимое доказательство, которое он так долго искал.

Все это время подозреваемая Малышко обреченно сидела на скрипучем стуле в своей тесной кухне. Она совершенно не плакала, не возмущалась и не протестовала против действий оперативников. Она лишь пустым, отрешенным взглядом смотрела в свое грязное окно.

Её натруженные руки безвольно лежали на коленях. Они были абсолютно неподвижные и словно налитые тяжелым свинцом. Это была типичная поза человека, который внутренне уже очень давно ждал наступления этого страшного момента расплаты.

Следователь Астахов молча подошел к сидящей женщине. Он резким движением показал ей найденную старую фотографию из-под подкладки. «Это вы?» — строго спросил он.

Малышко равнодушно посмотрела на пожелтевший снимок. Затем она перевела свой пустой взгляд на Астахова, а потом снова уставилась в окно. И она снова упрямо промолчала, не проронив ни звука.

Астахов не стал больше на нее давить и настаивать на немедленном ответе. Он аккуратно забрал все изъятые материалы, грамотно составил протокол обыска и оставил ей обязательную копию документа. Выйдя на холодную лестничную клетку, он наконец-то с облегчением закурил.

Он стоял так целых три минуты, устало глядя на заснеженный утренний двор через грязное окно обшарпанного подъезда. Теперь для него начиналась вторая, самая сложная и кропотливая фаза этого беспрецедентного расследования. Предстояла сложнейшая юридическая идентификация личности подозреваемой.

В распоряжении Астахова теперь было два совершенно разных имени для одного человека. Это были вымышленная Зинаида Малышко и реальная Зинаида Бурак. Первая личность была полностью фальшивой и выдуманной для прикрытия.

Вторая же личность была взята из страшного списка персонала лагеря смерти Майданек. Следствию нужно было неопровержимо доказать в суде, что это один и тот же живой человек. Сложная портретная фотографическая экспертиза была самым первым и важнейшим шагом на этом пути.

Оба имеющихся снимка — свежий из паспортного дела и старый архивный из Варшавы — срочно ушли в экспертно-криминалистический отдел. Перед лучшими экспертами была поставлена сложнейшая задача. Им предстояло провести точную портретную идентификацию методом научного совмещения двух изображений разного возраста.

Ведущий эксперт отдела, капитан Гришко, кропотливо работал над этой задачей целых две недели. Итогом его бессонных ночей стало подробное научное заключение на шестнадцати страницах печатного текста. Вывод эксперта был однозначным и не подлежал сомнению.

Было установлено точное совпадение по двенадцати из пятнадцати возможных контрольных точек на лицах. Даже с учетом огромной возрастной разницы в тридцать шесть лет, была установлена высочайшая степень вероятности того, что на обоих снимках изображено одно и то же лицо. Конечно, такая высокая степень вероятности юридически не являлась стопроцентной гарантией, но для любого суда это был очень серьезный и весомый аргумент обвинения.

Вторым важным шагом следствия стала экспертиза изъятых серёг. Астахов официально привлек к этой тонкой работе лучшего специалиста из государственного Института криминалистики. Старинные серьги долго и тщательно изучали под мощными электронными микроскопами.

Их детально сравнивали с подробным словесным описанием, данным потерпевшей Марией Гениной. Эксперты анализировали уникальную технику ручной насечки, химический состав старого серебряного сплава и характер обработки полудрагоценного камня. Заключение ученых было однозначным и подтверждало правоту следствия.

Серьги действительно были изготовлены вручную, без применения заводских станков. Предположительно, это была уникальная работа конца девятнадцатого или начала двадцатого века. Изделие полностью соответствовало известной исторической традиции мастеров ювелиров Мозырского края.

Подобные сложные украшения серийному фабричному производству никогда не подлежали. Никаких аналогов этим серьгам в доступных каталогах ювелирных изделий обнаружено так и не было. Вскоре Мария Генина официально опознала эти серьги в кабинете под протокол.

Она сделала это со слезами на глазах, которые просто не смогла сдержать, когда вновь увидела их на столе следователя. Теперь они висели не на чужих ушах, а лежали в прозрачном целлофановом пакете с казенной биркой под яркой настольной лампой. Заплаканная женщина твердо сказала: «Да, это именно они».

И в этот момент она добавила еще одну поразительную деталь, которую почему-то не говорила следствию раньше. Она вспомнила, что на внутренней стороне одной из серёг, у самого края замка, её мать когда-то давно нацарапала крошечную букву. Это была буква языка иврит.

Это была буква «шин», самая первая буква имени Шуламит. Именно так звали покойную бабушку Марии и родную мать замученной Рахили. Эксперт-криминалист немедленно проверил это новое заявление потерпевшей.

И действительно, эта крошечная буква там была. Это была едва заметная невооруженным глазом, сильно потемневшая от времени микроскопическая царапина на серебре. Увидев это, потрясенный Астахов на мгновение отвернулся к окну, чтобы скрыть свои эмоции.

Затем он взял себя в руки и снова вернулся к своей тяжелой работе. Третьим решающим шагом в деле стал официальный допрос подозреваемой. Это был уже формальный, жесткий допрос под протокол и в обязательном присутствии назначенного адвоката.

Подозреваемую Малышко привели в кабинет под конвоем десятого декабря. В казенной обстановке она выглядела внезапно постаревшей лет на десять. Её привычный домашний халат теперь сменился на мрачное тёмное платье.

Украденных гранатовых серёг на ней больше не было, так как их изъяли как вещественное доказательство. Без них её голые мочки выглядели какими-то неестественно обнажёнными и жалкими. Её защитником выступал совсем молодой государственный юрист, который сидел рядом и явно сильно нервничал…