Фермер купил старого пса из жалости, но то, что собака нашла в лесу, повергло в шок полицию…

Следующие шесть дней Гром понемногу привыкал к дому. Я кормил его небольшими порциями, промывал старые ссадины, подмешивал в кашу то, что посоветовал знакомый фельдшер. Пёс спал много, но с каждым утром увереннее вставал на лапы. На четвёртый день впервые обошёл двор, на пятый проводил меня до огорода, а вечером шестого сам принёс палку, которую я бросил всего на несколько шагов. Силы возвращались медленно, зато в янтарных глазах появилось упрямое ожидание. Днём он большей частью спал, а ночью тревожно вскакивал от любого мотора на далёкой дороге. Иногда беззвучно бил хвостом по доскам, словно слышал команды из прошлого. Потом находил меня в темноте, убеждался, что дверь по-прежнему открыта, медленно обходил весь двор по периметру и только после этого снова ложился на полушубок.

На седьмое утро я проснулся не от шума, а от его отсутствия. Обычно в это время кричал петух, поскрипывала от ветра калитка, в стене потрескивали остывающие брёвна. Теперь тишина казалась настороженной. Я полежал несколько секунд, прислушиваясь, затем вспомнил о псе, натянул штаны и поспешил на крыльцо. Полушубок был пуст. Миска опрокинута, вода впиталась в землю.

— Гром! — крикнул я в серое утро. — Гром, ко мне!

Ответа не последовало. В тумане тихо шумели верхушки сосен. Меня кольнуло обидой, слишком сильной для знакомства длиной в неделю. Конечно, ушёл. Возможно, почуял прежний дом, а может, отправился умирать туда, где никто не увидит. Я разозлился на него, потом на себя. Решил, будто за несколько спокойных дней можно приобрести преданность. Размечтался, старый дурак.

Я уже повернулся к двери, собираясь поставить чайник, когда заметил следы. Крупные отпечатки начинались у крыльца, пересекали двор и огород, огибали покосившийся забор. Они вели не к воротам и не к дороге, а к старой просеке. За ней поднималась тайга, заваленная буреломом. Местные без нужды туда не ходили. Следы были глубокими: Гром не брёл наугад, а торопился, хотя на подъёмах его задние лапы иногда срывались.

Можно было махнуть рукой. Пёс взрослый, сам выбрал дорогу. Но спокойствия уже не было. Я надел резиновые сапоги, набросил тёплую куртку, прихватил тяжёлую палку и полез через огород. Чем дальше уходил от дома, тем яснее чувствовал: Гром не сбежал. Он шёл к месту, которое помнил.

Первые сотни метров дались легко. Потом просека заросла, следы стали появляться между корнями и пятнами прошлогодней листвы. Еловые ветки хлестали по щекам, сырой мох скользил под подошвами. Я снова позвал пса, уже негромко. Под тёмными кронами собственный голос казался лишним. Лес принимал звук и тут же гасил его.

Впереди зашуршала земля. Послышалось частое дыхание и сухой стук когтей. Я раздвинул малинник и увидел Грома возле вывороченного бурей дерева. Между огромными корнями зияла свежая яма. Пёс яростно выбрасывал из неё грязь, не обращая внимания ни на мой голос, ни на комья, летевшие ему в морду. Шерсть на загривке поднялась, хвост вытянулся жёстко, как продолжение позвоночника. По тяжёлому дыханию было видно: дорога далась ему нелегко, но останавливаться он не собирался.

— Что ты там нашёл? — спросил я и сделал шаг ближе.

Гром продолжал рыть, пока зубы не зацепили что-то под слоем влажной земли. Пёс отступил, напряг шею и вытянул наружу грязный полуистлевший предмет. Бросил его передо мной, сел и поднял голову. Вчера он ждал от меня еды и покоя. Теперь требовал решения.

Я наклонился. Руки задрожали прежде, чем я понял, что держу. Это оказался небольшой детский рюкзак старого покроя, когда-то синий. На переднем кармане едва различался выцветший мультяшный мышонок. Ткань расползалась от сырости, молния заржавела, швы почернели. В прозрачном кармашке на лямке сохранился клочок бумаги. Я осторожно стёр грязь большим пальцем. Чернила расплылись, но имя читалось: «Богдан Кравченко, 2-Б»…