Собака постоянно сторожила малыша, словно чувствовала то, чего взрослые не замечали

— Убирай эту псину из дома, Мария. Сегодня же.

Дмитрий стоял посреди кухни в расстегнутой куртке, не сняв ботинок. На линолеуме уже расплывались мокрые следы от талого снега, но он будто не замечал ни грязи, ни того, что в комнате за стеной хрипло, надсадно плакал их двухмесячный сын. В руке у Дмитрия дрожал телефон. Экран то гас, то загорался от его сжатых пальцев.

Мария стояла у стола, прижимая к груди детскую пеленку. Она не сразу поняла, что муж обращается к ней. После бессонной ночи голоса звучали глухо, словно через ватное одеяло. В чайнике уже третий раз за утро остывала вода. На краю стола стояла кружка с недопитым чаем, покрытым мутной пленкой. На спинке стула висел ее халат, испачканный молоком.

— Ты слышишь меня? — Дмитрий сделал шаг ближе. — Я сказал: собаку — к черту. Пока она не покалечила ребенка.

Из комнаты донесся низкий глухой рык.

Мария вздрогнула. Немецкая овчарка Герда лежала у детской кроватки уже второй час. Не отходила даже к миске. Когда Мария пыталась взять сына на руки, собака поднималась, тревожно тыкалась носом в ее локоть, потом снова ложилась поперек прохода, будто охраняла от невидимого врага. Когда Дмитрий вошел, Герда не бросилась к нему, как обычно. Она только подняла голову и зарычала так, что Мария почувствовала холод под ребрами.

— Она никогда так не делала, — тихо сказала Мария.

— Зато теперь делает. И у Артема на ручке след.

— Это не от нее.

— А от кого? — Дмитрий резко бросил телефон на стол. — От стенки? От воздуха? Мама видела, как Герда прыгнула к кроватке.

Мария медленно перевела взгляд на свекровь.

Елена Сергеевна сидела у окна, аккуратно сложив руки на коленях. Ее серое пальто было расстегнуто, на шее блестела тонкая золотая цепочка. Она выглядела усталой и обиженной, как человек, которого несправедливо втянули в чужой скандал. Только глаза у нее были сухие, внимательные.

— Я не хочу ссориться, — сказала она мягко. — Но ребенок важнее твоих капризов, Маша. Собака большая, ревнивая. Ты сама не справляешься, у тебя нервы. Ты ночами не спишь. Всякое бывает.

Мария почувствовала, как к лицу приливает кровь.

— Моих капризов?

— Дима, — Елена Сергеевна повернулась к сыну, не отвечая Марии. — Я сегодня утром вошла, а Герда стояла перед кроваткой и рычала. Артем плакал, ручка покрасневшая. Маша в ванной. Ну как это называется?

— Я мыла бутылочку, — Мария сжала пеленку так сильно, что ногти впились в ладонь. — Я была в ванной меньше минуты. И Герда не подпустила вас к кроватке, потому что…

Она замолчала. Потому что что? Потому что собака почему-то не доверяла бабушке? Потому что уже неделю Герда странно вела себя именно тогда, когда в квартире появлялась Елена Сергеевна? Это звучало бы глупо, истерично, почти безумно.

Дмитрий устало потер переносицу.

— Маш, хватит. Правда. Я не могу больше. Я на работе как тень. Мне начальник сегодня прямо сказал: еще один срыв срока — и ищи другое место. Я прихожу домой, а тут вой, рычание, обвинения. Давай хотя бы одну проблему уберем.

— Герда — не проблема.

— Она собака.

— Она наша собака.

— У нас ребенок! — крикнул Дмитрий, и в комнате Артем захлебнулся плачем еще сильнее.

Герда вскочила. Ее когти зацокали по полу. Она встала в дверном проеме детской и посмотрела на людей тяжелым, почти человеческим взглядом. Шерсть на холке поднялась. На черной морде белела тонкая полоска седины, появившаяся после того, как два года назад ее нашли привязанной к забору возле склада. Мария тогда уговорила Дмитрия забрать овчарку домой «на пару дней», а через неделю Герда уже спала у их кровати и носила тапки, будто всю жизнь прожила в этой квартире.

— Видишь?