Гендиректор усмехнулся над девушкой без опыта, пока последняя строка резюме не заставила его замолчать

Момент появился через десять дней. Не потому, что Олеся его выбрала. Он возник сам, как обычно возникают разговоры, от которых нельзя уклониться: не в минуту готовности, а тогда, когда продолжать молчать уже невозможно.

В среду утром Раиса позвонила на внутренний номер и сказала:

— Тарас Григорьевич просит зайти.

Без письма, без темы, без предварительного контекста. Когда Олеся вошла, Савчук стоял у стола. Не у окна — это сразу показалось непривычным. На столе лежала раскрытая папка. Она успела заметить, что документы не похожи на рабочие. Савчук закрыл папку прежде, чем она подошла.

— Садитесь.

Она села. Он остался стоять, и это тоже нарушало привычный порядок.

— Гнатюк подал официальное возражение против вашего зачисления в штат. Через юридическую службу. Формальное основание — отсутствие профильного опыта на момент найма.

— Это правда, — сказала Олеся. — Опыта не было.

— Я знаю. Возражение с технической стороны корректно. Я его отклоню. Но хочу, чтобы вы понимали: это будет стоить мне определенного политического ресурса внутри совета. Я иду на это осознанно. Мне нужно, чтобы вы тоже понимали, куда идете.

— Понимаю.

— Он не остановится. Начнет искать ошибки в ваших отчетах. Если найдет, использует.

— Пусть ищет. Ошибок, которые он сможет использовать, там нет.

Савчук посмотрел на нее с выражением, которое она уже научилась различать. Не похвала. Но уважение, лишенное теплоты.

— Хорошо. Идите.

Олеся не поднялась. Он заметил.

— Что-то еще?

Она смотрела на него несколько секунд, словно примеряя вес слов.

— Я говорила, что скажу вам кое-что, когда будет правильный момент.

Савчук стал неподвижным. Не напрягся, не отступил, не отвернулся. Просто будто зафиксировал себя в одной точке, чтобы ничто в лице не выдало реакцию раньше времени.

— Говорите.

Олеся сложила ладони на коленях.

— Григорий Андреевич болел. Три месяца назад ему поставили диагноз. Сердце. В начале этого месяца была операция. Сейчас он восстанавливается. Опасности, насколько я поняла, уже нет. Он сказал мне в воскресенье.

Савчук не пошевелился.

— Он попросил вас сообщить мне?

Голос был ровным. Слишком ровным.

— Нет. Он специально сказал, что не просит быть посредником. Просто рассказал, потому что я знаю вас обоих. Решение говорить вам или нет было моим.

— Зачем?

— Потому что это правда, которую вы имеете право знать.

Она смотрела прямо.

— Не потому, что он попросил. Не потому, что я хочу что-то устроить между вами. Просто вы должны знать, что он болел. И что операция прошла хорошо. Это все.

Савчук медленно отошел к окну. Встал спиной, как всегда, когда словам требовалось пространство.

Олеся ждала. Не торопила, не добавляла лишнего. Она передала правду, и теперь она принадлежала уже не ей. Ей хотелось, чтобы он хотя бы повернулся, чтобы на лице появилось что-то понятное — злость, боль, недоверие. Но он стоял неподвижно, и именно эта неподвижность говорила больше любой вспышки.

— Как он? — спросил Савчук.

Тихо. Не голосом директора.

— Работает. Ведет новый поток. Говорит, что слабее, чем ваш был.

— Мой?

— Он имел в виду поток, в котором учились мы. Вы у него не учились.

Она помолчала.

— Хотя, возможно, это не совсем так…