Гендиректор усмехнулся над девушкой без опыта, пока последняя строка резюме не заставила его замолчать

Тишина в трубке стала длинной.

— Я понимаю, в какое положение вас ставлю, — продолжил профессор. — Вы работаете у него. Это ваша карьера, ваше место, ваша дистанция с руководством. Я не прошу быть посредником. Не прошу передавать слова. Я просто говорю вам правду, потому что вы единственный человек, который знает нас обоих.

— Он не знает, что вы болели?

— Нет.

— Вы не разговаривали?

— Двадцать два года. Последний раз ему было двадцать.

Голос профессора оставался ровным, но в самой ровности что-то надломилось.

— Это была моя вина, Олеся. Полностью. Я был жестким отцом. Таким же, каким был руководителем для студентов. Только студенты сами выбирали меня. Сын — нет.

Олеся смотрела в стену напротив.

— Что между вами произошло? Если вы хотите сказать.

— После школы он хотел уйти на службу. Я был против. Категорически, грубо, без попытки услышать. Сказал, что это выбор людей без амбиций. Он ушел. Отслужил. Вернулся, сам поступил на экономический факультет, без моей помощи. Однажды пришел поговорить. И я снова сказал то, чего не должен был говорить.

— Что именно?

Профессор помолчал.

— Что он чего-то добьется только тогда, когда перестанет упрямиться ради самого упрямства.

Он сделал вдох, который Олеся услышала в трубке.

— Он добился. Вопреки мне. Или благодаря мне — до сих пор не знаю. Но это не важно.

Олеся не перебивала.

— Я не прошу вас ничего делать, — повторил он. — Просто теперь вы знаете. Вы рядом с ним каждый день. Я не знаю, каким он стал.

— Жестким, — сказала Олеся. — Требовательным. Холодным. Но не жестоким. Плохую работу он не прощает, но без причины не унижает.

— Похоже на меня, — тихо сказал профессор.

— Да. Очень.

Опять пауза.

— Олеся, я попрошу об одном. Не устраивать встречу, не передавать мои слова. Просто если однажды будет момент, когда вы почувствуете, что можно сказать правду, скажите. Не ради меня. Ради него. Он живет с этим двадцать два года. Я знаю, даже если он сам себе не признается.

— Вы хотите, чтобы я сказала ему об операции?

— Я хочу, чтобы вы сказали то, что сочтете нужным. Вы умеете говорить правду. Я наблюдал это три года. Это редкое качество.

Олеся долго молчала.

— Я не обещаю, что это будет скоро. И не обещаю, что он услышит.

— Я не прошу обещаний. Я просто рассказал.

— Хорошо.

— А вы там как на самом деле? — спросил он уже иначе. — Не про должность и отчеты.

— Держусь. Там непросто. Но интересно.

— Справитесь. Вы всегда справлялись с тем, что остальные считали невыполнимым.

Он выдержал паузу.

— Это был комплимент, если вы не поняли.

— Поняла. Спасибо, Григорий Андреевич. И за комплимент, и за правду.

— Берегите себя.

— Вы тоже.

Она положила телефон на стол и долго не двигалась. За годы учебы она видела профессора резким, требовательным, иногда несправедливо жестким. Но никогда — таким. Человеком, который говорит о вине без оправданий, не просит прощения и не требует ответа. Просто говорит, потому что молчание стало тяжелее слов.

Она думала о Тарасе Савчуке. О том, как он уходит к окну, когда ему нужно принять решение. О том, как произносит ее фамилию в последнюю секунду, всегда в тот миг, когда она уже почти вышла. О первой встрече, о фразе: «Я взял вас вопреки этой строке».

Она это запомнила. Теперь к этому добавилось другое знание: они похожи. Жесткость одного когда-то вырастила жесткость другого. Двадцать два года молчания не исчезли из их жизни, не стали прошлым. Они просто превратились в то, что каждый носил с собой и называл по-разному.

Оставался один вопрос: когда говорить. И как. В то воскресенье ответа у Олеси не было. Но она знала, что момент придет. И что, когда он придет, она не имеет права сделать вид, будто не заметила его…