Их дочь пропала в 1998 году. через 20 лет отец нашёл её дневник — и обомлел

Не разговаривать с Гиркиным, не смотреть на него иначе, не подавать виду, что что-то изменилось. Вести себя так же, как все предыдущие годы. Потому что если Гиркин почувствует, что вокруг него что-то сдвинулось, он может успеть убрать то немногое, что еще осталось.

Александр кивнул. Сказал, что понял. Они вернулись домой около полудня.

Нина сразу ушла в спальню и закрыла дверь. Не потому, что злилась: Александр слышал через дверь, что она плачет — тихо, почти беззвучно, так, как плачут люди, которые умеют делать это незаметно для окружающих. Он постоял у двери, не зная, войти или нет.

Потом решил не входить. Иногда человеку нужно побыть с этим наедине. Он сел на кухне и позвонил Лене Борисенко.

Лена жила в том же городе, работала учительницей в школе номер три — Александр знал это от общих знакомых. Номер ее телефона пришлось искать через соседку, которая когда-то дружила с ее матерью. Занятий в школе сегодня не было: среда, выходной по расписанию.

Лена ответила после третьего гудка. Александр представился. Пауза на другом конце была долгой, несколько секунд полной тишины, потом короткий выдох.

Лена сказала, что помнит его. Конечно, помнит. Он коротко объяснил: нашел дневник Ксении, и там есть запись о разговоре с Леной.

О том, что Ксения рассказывала ей про Гиркина и про свои страхи. Он хочет встретиться и поговорить об этом. Лена согласилась сразу, без колебаний.

Как будто всё это время ждала именно такого звонка, просто не верила, что он когда-нибудь прозвучит. Она открыла дверь через сорок минут: невысокая женщина сорока с небольшим лет, с усталыми глазами и короткой стрижкой. Александр не видел ее с конца девяностых.

Тогда она была подростком, приходила к ним несколько раз после исчезновения Ксении, сидела на кухне и отвечала на вопросы следователя. Потом перестала приходить. Жизнь разошлась в разные стороны, как это бывает.

Они сели в ее небольшой гостиной. На стене висели детские рисунки: у Лены были свои дети, двое, судя по количеству работ. На подоконнике стоял горшок с фиолетовой фиалкой.

Всё было обычным, домашним, и от этой обычности разговор, который предстояло начать, казался еще более тяжелым. Александр открыл тетрадь на августовской записи и показал Лене. Та взяла дневник и читала стоя, не садясь.

По мере того, как она читала, ее лицо менялось: не резко, а постепенно, как меняется небо перед дождем. Когда она закончила, то положила тетрадь на стол и не сразу подняла взгляд. Потом сказала, что помнит тот разговор.

Помнит его точно, потому что думала о нем много раз за двадцать лет. Ксения позвонила ей поздно вечером, уже около десяти, что было необычно. Говорила торопливо, вполголоса, будто не хотела, чтобы кто-то услышал.

Рассказала про Гиркина, про подъезд, про чужую школу, про кофту. Лена слушала и тогда решила, что подруга накручивает себя. Что это просто сосед, немного странный, но не более того.

Что кофта могла быть чьей угодно. Что у чужой школы человек мог оказаться по десятку причин. Именно так она Ксении тогда и ответила…