Их дочь пропала в 1998 году. через 20 лет отец нашёл её дневник — и обомлел

Ксения помолчала и сказала, что, наверное, Лена права. Голос у нее был ровным. Лена тогда решила, что успокоила ее.

Повесила трубку и пошла спать. Лена замолчала. Дети на рисунках на стене смотрели своими кривыми нарисованными глазами в никуда.

За окном шумела улица. Потом она сказала, что Ксения позвонила ей еще раз. На следующий день, утром.

Сказала, что всё-таки решила рассказать отцу. Что запишет всё в дневник на случай, если что-то пойдет не так, просто чтобы это где-то осталось. Лена тогда не придала этим словам значения.

Она подумала о скандале, о стыде, о неприятном разговоре, но не о беде. Беда пришла через три недели. Александр сидел и слушал, и в какой-то момент понял, что слишком сильно сжимает подлокотник кресла.

Он разжал руку. Лена говорила дальше: тихо, ровно, как человек, который давно всё это пережил внутри, но так и не сумел выбросить. Она сказала, что самое страшное не в том, что она не поверила.

Самое страшное, что Ксения после этого не стала настаивать. Не позвонила снова. Не пришла.

Не попыталась встряхнуть ее еще раз. Просто приняла ответ и осталась со всем этим одна. Александр спросил: почему, как ей кажется?

Лена посмотрела на него. В ее взгляде было что-то очень усталое и очень точное одновременно. Она сказала, что Ксения всегда боялась быть обузой.

Для всех. Даже для самых близких. Александр ехал домой и думал об этом.

За окном машины проплывали знакомые улицы, знакомые дома, знакомые деревья с облетевшими листьями. Город, в котором он прожил всю жизнь. Город, в котором его дочь боялась быть обузой настолько, что решила идти к правде одна, не дождавшись помощи.

Шкуратов позвонил на следующий день около трех часов дня. Александр был дома, взял отгул на работе, ничего не объясняя. Нина тоже осталась дома: сказала на службе, что плохо себя чувствует, хотя была совершенно здорова.

Они оба знали, что сейчас уже не смогут делать вид, будто всё идет как обычно. Шкуратов говорил коротко. Его бывший коллега проверил по базе: у Гиркина действительно числится земельный участок за северным поселком.

Шесть соток, оформлены с восемьдесят четвертого года, на участке — старый садовый домик. Налоги платились исправно, нарушений не было, никто этим участком никогда особенно не интересовался. Александр спросил, что дальше.

Шкуратов ответил, что формального основания для полноценного обыска по-прежнему нет. Но действующий следователь по нераскрытым делам — молодой, въедливый, знающий дело Ксении по материалам архива, — согласился поднять линию официально и начать с предварительной проверки участка. Не как силовое действие, а как аккуратный осмотр в рамках возобновленной работы по вновь возникшим обстоятельствам.

Если там найдут хоть что-то, что дает опору версии, тогда уже можно будет двигаться жестче и быстрее. Александр поблагодарил и положил трубку. Нина стояла в дверях комнаты и смотрела на него.

Он пересказал разговор. Она выслушала, кивнула и ушла на кухню. Он слышал, как она там двигает чашками, открывает шкафчики, закрывает: ее привычный способ переживать тревогу, не давая ей выйти наружу…