Их дочь пропала в 1998 году. через 20 лет отец нашёл её дневник — и обомлел
Ксения написала, что, может быть, Лена права. Но на следующей строчке написала: не права. Александр отложил тетрадь и встал из-за стола.
Прошелся по кухне, от окна до двери и обратно. Несколько раз. Дождь за окном усилился, теперь он уже не барабанил, а шумел сплошным потоком, и в этом шуме не было ничего успокаивающего.
Он взял телефон и набрал номер Шкуратова. Следователь ответил после второго гудка. Александр сказал, что нашел в дневнике записи про соседа, Илью Гиркина со второго этажа.
Спросил прямо: проверяли ли его в рамках следствия по делу Ксении? Шкуратов помолчал несколько секунд. Потом ответил: да, проверяли.
Стандартный опрос всех жильцов дома. Гиркин сказал, что в тот вечер был дома, слышал, как Ксения уходила, звук лифта, хлопок подъездной двери. Никаких противоречий в показаниях не было.
Никаких оснований разрабатывать его дальше тоже не было. Александр спросил: а если бы были основания, стали бы копать? Шкуратов ответил сухо: конечно. Но основания нужно было иметь.
А их не было. Всё внимание тогда держалось на Косте: и из-за ревности, и из-за шаткого алиби, и из-за анонимной записки, которая пришла именно на него. Александр зацепился за это.
Он спросил про записку подробнее. Шкуратов вздохнул — Александр услышал это в трубку отчетливо, как человек вздыхает, когда его просят объяснить то, о чем он сам предпочел бы не думать. Записка пришла в отдел через две недели после исчезновения Ксении.
Написана от руки, без подписи. В ней говорилось, что Костя Лебедев угрожал Ксении, что он следил за ней и что в день ее исчезновения его видели рядом с ее домом. Последнее не подтвердилось ни одним свидетелем.
Но записка дала следствию направление, и они пошли по нему. Почерк так и не установили, сказал Шкуратов. Не было достаточно материала для сравнения: записка была короткой, всего несколько строчек.
Ее приобщили к делу и забыли о ней, когда версия с Костей не дала результата. Александр стоял у окна и смотрел на дождь. В голове медленно собиралось что-то, что пока не складывалось в слова, но уже имело форму.
Кто-то написал эту записку. Кто-то, кто знал достаточно деталей, чтобы написать убедительно. Кто-то, кому было выгодно направить следствие на Костю, а не на себя.
Он попрощался со Шкуратовым и убрал телефон. Вернулся к столу, открыл тетрадь и нашел запись от 23 августа. Это была та самая запись, которую он искал с первого дня, с того момента, как увидел оборванную строчку в конце предыдущей страницы.
Та запись, в которой Ксения написала, что наконец точно знает, что ей нужно уходить, «после того, что я узнала». Он читал медленно, почти по слогам. Ксения писала, что в тот день зашла в магазин хозяйственных товаров на Центральной улице купить тетради перед школой.
У кассы она увидела Гиркина. Он стоял спиной и разговаривал с продавцом, не видя ее. Она остановилась у стеллажа и невольно услышала разговор.
Гиркин спрашивал про замки, конкретно про навесные замки для дачных дверей. Продавец объяснял, какие лучше держат на морозе. Сам по себе разговор был обычным.
Но Ксения написала, что за несколько дней до этого, проходя мимо его машины во дворе, она случайно увидела на заднем сиденье женскую кофту. Не взрослую — подростковую, маленькую, с характерной нашивкой на рукаве. Такую же нашивку она видела на девочке из соседнего двора, которая пропала месяц назад.
Об этом говорил весь район. Девочку потом нашли, живую: она сама вернулась домой и сказала, что ночевала у подруги, и все успокоились. Но кофту Ксения запомнила.
И в магазине, слушая разговор про замки для дачи, она вдруг поняла, что эти два факта существуют рядом. Не доказывают ничего. Но существуют рядом.
Запись обрывалась на этом. Следующая страница была чистой: Ксения больше ничего не написала в тот день. Александр перевернул еще одну страницу.
И еще. Записи возобновлялись только через четыре дня: коротко, отрывисто, совсем другим тоном. «Решила. Расскажу папе. Только надо выбрать момент, чтобы он был дома и не уставший». Александр сидел неподвижно и смотрел на эту строчку…
