Как попытка богача купить себе жену на год обернулась главным потрясением в его жизни

«Да.

И заключить другой». «Какой?» «Никакого», – сказал он.

«Без договора. Без условий. Без сроков и пунктов».

Пауза. «Аня, я хочу настоящую свадьбу. Я хочу, чтобы бабушка сидела в первом ряду.

Я хочу, чтобы ты больше не уходила с дорожной сумкой по субботним утрам». Он смотрел на нее прямо, так, как она всегда смотрела на него. «Я понимаю, что это звучит быстро.

Что мы знакомы два месяца. Что все началось с листовок на скидке на пиццу». Уголок ее рта дрогнул, почти улыбка.

«Три месяца», – поправила она тихо. «Три месяца», – согласился он.

«И за эти три месяца я понял про себя больше, чем за предыдущие тридцать четыре года. Это что-нибудь да значит». Аня молчала.

Долго, так долго, что он почти начал жалеть о сказанном. Потом она встала. Прошла к окну.

Стояла спиной к нему. Смотрела во двор, где в безветренном утреннем воздухе стояли неподвижные липы. «Максим», – сказала она наконец.

«Да, я всю жизнь обходилась без тыла». Голос тихий, но ровный. «С восьми лет без матери.

С одиннадцати без подруги. С восемнадцати вообще без всего. Я выстроила себя сама, по кусочку.

И я боюсь». Небольшая пауза. «Я не привыкла говорить это вслух.

Боюсь. Не тебя, себя. Того, что привяжусь.

А потом будет больно». «Будет», – сказал он честно. «Рано или поздно что-нибудь будет болеть.

Это не избежать. Но знаешь, что хуже боли?» Она обернулась.

«Что?» «Когда уходишь до того, как больно. И потом всю жизнь думаешь, а вдруг не заболела бы».

Аня смотрела на него. Долго, серьезно, с той особой внимательностью, с которой умела смотреть только она. Как будто проверяла что-то глубоко внутри.

Там, куда слова не добираются. Потом она медленно подошла к синей сумке. Взяла ее и отнесла обратно в комнату.

Вернулась без сумки. Встала в дверях кухни. «Кашу варить?» – спросила она.

В этих трех словах было все. И согласие, и страх, и решение, и тот самый первый росток сквозь асфальт, который он видел в ней с самого начала. «Вари», – сказал Максим.

И встал с пола. И подошел к кофемашине. И они молча делали завтрак на двоих, в субботнее утро, в большой квартире в престижном центральном районе, под неподвижными липами за окном.

Как люди, которые решили остаться. Сентябрь пришел мягко, не обрывая лето резко, а отпуская его постепенно по дням. Утром уже чувствовалась прохлада, но днем солнце еще грело по-летнему, и большой город жил в этом промежутке с удовольствием, как человек, который знает, что хорошее заканчивается, и именно поэтому ценит каждый оставшийся теплый день.

Свадьбу назначили на второй четверг сентября. Не потому, что так требовали обстоятельства, а потому, что Антонина Васильевна сказала в середине августа, во время очередного воскресного визита, совершенно спокойно и без надрыва. «Дети, я чувствую, что осенью мне уже не пережить.

Если хотите, чтобы я видела свадьбу, не тяните». Она произнесла это тем же тоном, которым могла бы сказать про покупку картошки, просто факт, без жалости к себе. Максим после этого разговора вышел на веранду и долго стоял, глядя в сад.

Аня вышла следом, встала рядом, плечо к плечу и ничего не сказала. Просто была рядом. Этого оказалось достаточно.

На следующий день Максим позвонил в регистрационную службу. Подготовка к свадьбе была устроена так же, как устраивал все Максим. Четко, по пунктам, без излишней суеты.

Небольшой зал в старинном особняке в центре, тридцать человек гостей, живая музыка, белые цветы, много белых цветов, потому что Аня сказала, что любит белый. Дмитрий снова был свидетелем и на этот раз, в отличие от майской регистрации, не сдерживал никаких комментариев, говорил много и с удовольствием, так что Максим дважды просил его замолчать и дважды не был услышан. За три дня до свадьбы Аня попросила Максима съездить с ней в пригород.

Он не спросил зачем. Просто сел за руль. Они нашли детский дом номер четырнадцать, серое трехэтажное здание на окраине с покрашенным синим забором и клумбами у крыльца.

Аня попросила его подождать в машине. Он ждал час двадцать минут. Когда она вышла, глаза у нее были сухими, но покрасневшими, она явно плакала внутри, но взяла себя в руки до того, как дошла до машины.

«Все хорошо?»