Как попытка прогнать «обычную пенсионерку» обернулась главным уроком в жизни
Он вспомнил ее слова о матери и бабушке. Он вспомнил свою мать, Людмилу Архиповну, пенсионерку, которая каждый месяц собирала ему посылку с домашними соленьями и вареньем, и писала длинные письма от руки, потому что не доверяла электронной почте. Что бы она сказала, если бы узнала?
Что бы она почувствовала, если бы увидела, как ее сын, ее Венечка, ее гордость, стоит над пожилой женщиной и вымогает у нее пять тысяч? Его затошнило. Физически, по-настоящему затошнило.
Он открыл дверь машины и наклонился наружу, но рвоты не было, только пустые, мучительные спазмы, выворачивающие его наизнанку, как наизнанку выворачивала его совесть, которая, оказывается, была не мертвой, а просто очень долго спала. «Ефрем», – прохрипел он, когда спазмы утихли. «Ефрем, что я наделал?»
Полуэктов молча протянул ему бутылку воды. Жигулев сделал несколько глотков, пролив половину на форму, и откинулся на спинку сиденья. «Что теперь будет?» – спросил он, и в его голосе впервые зазвучала ни паника, ни страх, а тихое, горькое отчаяние человека, который осознал масштаб катастрофы и понял, что ничего нельзя исправить.
«Не знаю», – честно ответил Полуэктов. «Служебная проверка?» «Точно».
«Управление собственной безопасности?» «Скорее всего». «Увольнение?»
Он помолчал. «Ты слышал, что она сказала? Она попросила дать тебе шанс – не уволить, а переаттестовать. Стажировку в доме престарелых или детском доме?»
«Зачем?» – пробормотал Жигулев. Этот вопрос был обращен не к Полуэктову, а куда-то в пустоту. «Зачем она это сделала?
Я же… Я же ее…» «Потому что она… Человек!» – сказал Полуэктов просто. «Настоящий человек.
А мы с тобой… Мы забыли, что это такое…» Жигулев закрыл глаза. Перед его мысленным взором снова встало лицо Глафиры Елисеевны.
И не то лицо, которое он видел через окно седана, а другое. Лицо женщины, которая двадцать минут зажимала артерию раненому офицеру, держась одной рукой за борт грузовика, мчащегося по разбитой дороге под обстрелом. Лицо женщины, которая спасла двести семнадцать жизней.
Лицо, которое он не удосужился разглядеть, потому что видел перед собой только легкую добычу. Двести семнадцать. Двести семнадцать человек.
Двести семнадцать матерей, которые не получили похоронки. Двести семнадцать семей, которые остались целыми. И он, Вениамин Парфенович Жигулев, тридцать четвертый жетон, гордость местного отделения дорожной инспекции, попытался содрать с этой женщины пять тысяч.
Он засмеялся. Тихо, хрипло, безрадостно. Это был смех человека, который увидел себя в зеркале и ужаснулся тому, что увидел.
Смех, переходящий в сухие, бесслезные всхлипы, которые он пытался подавить, зажимая рот ладонью. «Ефрем», – сказал он наконец, и его голос звучал хрипло, надтреснуто, как старая пластинка с царапиной. «Ты… Ты правильно сделал.
Что сказал правду. Я… Я понимаю. И я… Спасибо».
Полуэктов повернулся к нему и впервые за все утро посмотрел на своего напарника без страха, без неприязни, без той привычной настороженности, которая давно стала частью их ежедневного взаимодействия. «Поехали в отделение», – сказал он тихо. «Грызлов уже, наверное, знает.
Лучше приехать самим, чем ждать, пока за нами пришлют». Жигулев кивнул и завел двигатель. Его руки все еще дрожали, но он крепко сжал руль, как будто пытался удержаться за последнюю опору в мире, который стремительно рушился вокруг него.
Патрульная машина выехала на трассу и покатилась в сторону городка. И ее желтый кузов в серой мгле ноябрьского утра выглядел маленьким, жалким и совершенно беззащитным, как и человек за рулем, который еще час назад считал себя хозяином этой дороги. В зеркале заднего вида пустела трасса, мокрая и серая, как начисто стертая страница.
И на этой странице не осталось ничего. Ни седана, ни черного кортежа, ни той женщины с голубыми глазами, чей спокойный голос все еще звучал в его ушах, как приговор, от которого нельзя откупиться и который нельзя обжаловать. Телефон Жигулева зазвонил.
Он посмотрел на экран и похолодел. Номер начальника местного отделения дорожной инспекции, полковника Савватия Никоноровича Грызлова. Вениамин Парфенович с трудом нажал кнопку ответа.
И из динамика раздался голос, от которого хотелось вжаться в сиденье и исчезнуть. «Жигулев!» – рявкнул полковник Грызлов. И каждая буква его фамилии звучала как выстрел.
«Ко мне! Немедленно! Бегом, а не шагом!
И моли Бога, чтобы у меня хватило терпения выслушать тебя прежде, чем я собственноручно сорву с тебя погоны!» Связь оборвалась. Жигулев положил телефон на приборную панель и стиснул зубы так, что заныли челюсти. Полуэктов молчал, глядя в окно.
Впереди сквозь пелену дождя проступали контуры городка. Маленького городка, который через час узнает эту историю, а через день не забудет ее никогда. Здание местного отделения дорожной инспекции, двухэтажная постройка из серого кирпича, втиснутая между продуктовым магазином и заброшенным кинотеатром на одной из центральных улиц городка, встретила Жигулева и Полуэктова угрюмой тишиной, которая бывает в учреждениях перед бурей.
Коридоры были пусты, двери кабинетов закрыты, и даже вечно шумная дежурная часть замолкла, как будто все здание затаило дыхание в ожидании неизбежного. Жигулев поднялся на второй этаж и остановился перед дверью кабинета полковника Грызлова. Дверь была закрыта, но из-за нее доносились голоса.
Не один, а несколько, и это означало, что Грызлов не один. Вениамин Парфенович сглотнул, расправил форму, которая за утро промокла, помялась и выглядела так, будто он провел ночь в канаве, и постучал. «Войдите», – раздался голос Грызлова, и в этом одном слове было столько ледяной ярости, что Жигулев на мгновение замер с рукой на дверной ручке, борясь с инстинктивным желанием развернуться и бежать.
Он вошел. Кабинет полковника Савватия Никоноровича Грызлова был небольшим, но обставлен с той основательностью, которая свойственна кабинетам людей, занимающих свою должность давно и всерьез. Массивный письменный стол, заваленный бумагами, портрет главы государства на стене, знамя отделения в углу, шкаф с папками и наградами…
