Коллеги посмеялись над молодой врачом, отправив её к бездомному пациенту, но осмотр неожиданно всё изменил

— Вы еще очень молодой специалист. Это чувствуется. В бумагах всё красиво. В жизни иначе.

— Я знаю, какая бывает жизнь, Семён Григорьевич. Я выросла не в отдельной квартире с добрыми родственниками. Запрос остается.

Он смотрел на нее несколько секунд, потом положил бумагу в стопку.

— Рассмотрим.

Интонация означала: забудьте.

Она не забыла.

На следующий день Олеся нашла заведующего диагностическим отделением. Богдан Кириллович был невысоким, быстрым, с очками, которые вечно сползали на переносицу. Она перехватила его между кабинетами и объяснила ситуацию без лишних украшений.

Она не требовала. Она предложила: если появится любое окно, раннее утро, поздний вечер, перерыв между плановыми пациентами, она сама доставит больного и сама вернет обратно.

Богдан Кириллович снял очки, протер их краем халата.

— Вы понимаете, что это может не понравиться Шаповалу?

— Я понимаю, что это нужно пациенту.

Он долго смотрел на нее, потом кивнул.

— Послезавтра в семь утра. Пятнадцать минут окна. Если пациент транспортабелен — привозите.

— Будет транспортабелен.

На четвертые сутки, когда коридоры еще не проснулись окончательно и уборщица тянула швабру по линолеуму, Олеся вместе с Павлом Семёновичем повезла пациента в кабинет МРТ. Павел Семёнович ни о чем не спрашивал. Он из тех людей, которые понимают смысл без длинных объяснений.

Через два часа Богдан Кириллович показал ей снимки в своем тесном кабинете.

— Вот свежая зона, — сказал он, указывая карандашом на экран. — Небольшая субдуральная гематома. Она неприятная, но не самая страшная. А вот это посмотрите.

Он передвинул карандаш.

— Видите плотность? Это старое. Не от нынешней аварии. Ей несколько лет. Может, больше.

— Два очага?

— Именно. Свежий, скорее всего, рассосется при наблюдении. А старый давит на зоны, связанные с памятью и речью. Если человек давно плохо помнит себя, путается, почти не говорит, причина может быть вот здесь.

Олеся всматривалась в снимок.

— Операбельно?

— Это вопрос к нейрохирургу. Но теоретически — да, такие гематомы удаляют. Риск есть, конечно. Место непростое.

Она поблагодарила и вышла.

В коридоре остановилась возле окна. За стеклом мокрые ветки почти голых деревьев двигались под ветром. Олеся смотрела на них, а думала о другом.

Если старая гематома мешает ему помнить, значит, когда-то он помнил. У него было имя. Дом. Прошлое. Люди. Потом что-то случилось, удар, травма, падение — и всё закрылось, как дверь, которую заперли снаружи.

Можно ли эту дверь открыть?

Она не знала.

Но знала, к кому идти.

Нейрохирургия находилась в соседнем корпусе. Олеся пришла туда в обеденный перерыв. Заведующий отделением, Мирон Павлович Лисенко, грузный мужчина с тихим голосом и внимательными глазами, принял ее без записи. Видимо, потому что к нему редко приходили просто так.

Она разложила снимки.

Он долго их рассматривал. Не торопился. Брал один, второй, возвращался к первому.

— Давность?

— По оценке диагностики — от семи до пятнадцати лет.

— Объем?

— Около двенадцати миллилитров.

— Состояние пациента?

— Сознание пока не восстановилось полностью. Реагирует на раздражители, витальные показатели стабилизировались.

— Возраст?

— Ориентировочно пятьдесят-пятьдесят пять.

— Документы?

— Нет.