Люба дождалась ухода мужа и выполнила странное поручение матери, после которого привычная семейная жизнь уже не казалась прежней

Зять опустил глаза к тарелке. На его скуле несколько раз дёрнулась жилка. Наконец он произнёс, что спорить не станет: дом принадлежал семье, значит, решать им. Мать поправила его — квартира теперь Оксанина, но часы всё равно общие. После этого она встала и принялась мыть свою тарелку, хотя дочь просила оставить посуду в раковине.

Стоя к ним спиной, Лидия Степановна вдруг негромко произнесла: «Дани…» — и резко оборвала слово. Николай поднял голову и переспросил. Мать, не оборачиваясь, заговорила о разбитой крышке сахарницы, которую придётся заменить. Оксана не придала оговорке значения. Люди в возрасте иногда путали имена, называли кабинет поликлиникой или обращались к дочери именем покойной родственницы.

Сумку вниз отнёс Николай. Их сосед как раз ехал к автостанции и согласился подвезти Лидию Степановну. Муж посмотрел на наручные часы, сказал, что уже опаздывает, поцеловал Оксану в висок и ушёл к своей машине. Мать осталась в полутёмном подъезде и неожиданно крепко сжала руку дочери обеими ладонями.

— Послушай внимательно и не перебивай. Сними на кухне старые часы и открой заднюю крышку. Только Николаю ничего не говори — ни сегодня, ни завтра.

Оксана потребовала объяснить, что там спрятано и почему всё должно происходить тайком. Мать лишь ответила, что дочь увидит сама, попросила не звонить до вечера и быстро направилась к машине. Она не обернулась ни у подъезда, ни перед тем, как сесть рядом с водителем. Через несколько секунд автомобиль исчез за углом двора, а Оксана осталась у открытой двери с ощущением, будто утро закончилось гораздо раньше положенного.

В ладони ещё ощущалось давление материнского кольца. Лидия никогда не говорила загадками и не любила театральных пауз. Если в магазине ей продавали испорченный товар, она называла это прямо; если была недовольна дочерью, не прятала недовольство за намёками. Поэтому короткое поручение пугало сильнее любой длинной истории. Мать явно знала, что Оксана увидит, и одновременно боялась произнести это вслух.

Выходной день превратился в нескончаемое ожидание. Оксана перемыла всё, до чего смогла дотянуться, вытерла антресоль, разобрала холодильник и дважды доставала нижний поддон, потому что в первый раз забыла о решётке. Затем загрузила стиральную машину и села напротив круглого стекла. Барабан вращал синюю и белую ткань, вода глухо плескалась, но сквозь этот шум она продолжала различать старые часы за спиной.

Тикание шло с прежним сбоем на каждом четвёртом ударе. Оксана повернулась к стене. Деревянный корпус был особенно тёмным возле нижнего края, которого десятилетиями касались пальцы. На стекле тянулась тонкая царапина — в двенадцать лет она сама оставила её металлической пряжкой, когда едва не упала с табурета. Внизу висел ключ. Всё это было знакомым, домашним и совершенно неспособным хранить угрозу.

Она несколько раз позвонила матери. Сначала гудки шли долго, потом связь оборвалась. Повторные попытки дали тот же результат. Лишь ближе к четырём пришло короткое сообщение: доехала, всё хорошо, позвонит позже. Ни одного слова о поручении, словно разговор в подъезде Оксане привиделся…