Май 1953 года. 6 подростков сбежали из колонии в лес. Вернулся только один. Полностью седой. То, что он рассказал, засекретили на 70 лет

Моим голосом, которого у меня никогда не было. «Алексей, — сказал мой собственный голос из её пасти, — почему ты не отвечаешь? Почему не зовёшь? Я же тебя искал. Иди ко мне».

Я сидел на земле, трясся, уставился на неё и молчал. Потому что не мог ответить. Физически не мог.

Рот открывался, но звука не было. Как всегда, как всю жизнь. Тварь нахмурилась.

Заговорила снова бабкиным голосом. «Алёшенька, внучек, иди к бабушке, пирожков напекла с капустой, как ты любишь. Иди, деточка».

Я закрыл глаза. Не смотреть, не слушать, не верить. Она звала меня всю ночь.

Голосами всех, кого я знал. Бабки, ребят из колонии, надзирателей, каких-то людей, которых я, наверное, видел в детстве и давно забыл. Голоса просили, умоляли, приказывали, угрожали.

«Иди сюда, откликнись, скажи что-нибудь, просто одно слово, одно». Но я не мог. Не мог произнести ни звука.

Немота, моё проклятие с рождения, стала моим спасением. Бабка говорила: «Нечистый силён только над тем, кто ему открылся. Кто откликнулся на зов, тот впустил его. Кто поверил обману, тот отдал душу». Я не сделал ни того, ни другого. Она не могла получить надо мной власть.

Я не откликнулся, потому что не мог. Я не поверил, потому что видел её настоящее лицо. Моё постоянное сомнение — недоверие к людям, обещаниям и добрым словам — оказалось щитом.

Остальные верили, хотели верить, что мать жива, что отец ждёт, что дома тепло и хлеб. Они так отчаянно хотели, чтобы это было правдой, что поверили. И пошли.

А я не верил. Ничему не верил с тех пор, как бабка умерла. Мир научил меня, что надеяться не на что.

И эта горькая наука спасла мне жизнь. Тварь злилась, рычала, выла, несколько раз бросалась на меня, но будто натыкалась на стену, не могла коснуться. К рассвету она пропала, растворилась в первых лучах солнца.

А я остался сидеть на земле, седой, трясущийся, живой. Через неделю меня нашёл охотник из дальней деревни, который каждую весну обходил этот край леса, проверяя силки.

Как я позже узнал, он всегда сторонился этих мест, говорил, что дальше соваться нельзя. «Худое место» — так называл он его. «Там что-то живёт».

Видимо, он что-то знал. Увидел меня на краю просеки: я сидел, обхватив колени, и смотрел в пустоту.

Он потом рассказывал, что сначала принял меня за старика из-за седых волос. Он отнёс меня в деревню, где меня отпоили и откормили. Потом приехали представители властей и повезли обратно.

В колонию я не вернулся: меня отправили в психиатрическую больницу. Восемь лет я провёл там. Писал свою историю снова и снова.

Сначала следователю, потом врачам, потом санитарам. Никто не верил. Говорили: травма, галлюцинации, детские фантазии.

Дело закрыли. Пятерых мальчишек списали как погибших в лесу от голода и холода. Тела не нашли, а значит, решили, что мальчишек съели звери.

Но какие звери не оставляют костей? Какие звери съедают одежду, обувь, всё до последней нитки? Я знаю, куда они делись. Он их забрал себе. Но я знаю правду.

Я видел его, того, кто живёт в лесу, кто зовёт голосами родных, кто забирает тех, кто откликается. Чёрт, леший, нечистый — название неважно: он до сих пор ждёт там.

Это никогда не они.