Мама оставила мне наследство и странное письмо, попросив пока скрыть правду от жены

Следующие три дня потянулись, как липкая петля. Я жил под одной крышей с людьми, которые улыбались мне, спрашивали о самочувствии, приносили чай, а сами ждали удобного момента, чтобы ударить. Приходилось следить за лицом, за голосом, за каждым движением. Не задерживать взгляд слишком долго. Не отдёргивать руку, когда Оксана привычно касалась моего плеча. Не срываться, когда Тарас начинал говорить о «практических вопросах».

Ночами я почти не спал. Лежал на краю кровати, слышал рядом ровное дыхание Оксаны и не мог понять, как человек способен так спокойно засыпать возле того, кого собирается обобрать. Иногда она во сне поворачивалась ко мне, касалась рукой моего плеча, и это прикосновение было хуже удара. Днём приходилось изображать усталого, подавленного сына, не подозревающего о чужом плане. Я научился отвечать односложно, прятать глаза в кружку, уходить во двор под предлогом звонка или свежего воздуха. Эта роль отнимала силы, но именно она удерживала меня от ошибки.

На четвёртый день напряжение в доме стало почти осязаемым. Под вечер я сидел во дворе на старой скамейке, держал в ладонях чашку уже остывшего кофе и вдыхал влажный запах земли после дождя. Из приоткрытого окна летней кухни донеслись голоса. Тарас говорил глухо, раздражённо:

— Нельзя больше тянуть, Оксан. Четыре дня прошло. Если там есть деньги, он рано или поздно их куда-нибудь переведёт. Надо понимать, что у нас в руках.

Я замер, не донёс чашку до губ.

— А если он сказал правду? — ответила жена. — Вдруг там действительно долги? Мы же ничего не знаем.

Тарас усмехнулся — даже не видя его лица, я услышал это по интонации.

— Ты сама-то веришь? Он никогда не знал, что у матери было. А она не простушка, как он думал. Если там что-то серьёзное, он узнает не сразу. Нам надо успеть раньше.

По позвоночнику прошёл холодный злой укол. В одном Тарас был прав: я действительно ничего не понимал в маминых делах. Но он ошибался в главном. Мама понимала всё.

Я услышал в его голосе то презрение, которое он, видимо, всегда прятал под шутками. Для него я был удобным простаком, человеком, которого можно обвести вокруг пальца, пока он занят похоронами и своей тоской. Эта мысль не столько ранила, сколько окончательно отрезвила. Если раньше где-то внутри ещё теплилась болезненная жалость к Оксане, теперь рядом с ней поднялось другое чувство — холодное желание довести мамин замысел до конца.

— Юрист готов, — добавил он после паузы. — Нужна твоя отмашка. Дай мне день-два, я по нему пойму, есть там добыча или нет.

Я поднялся со скамейки, выдержал несколько секунд и вошёл в кухню так, будто ничего не слышал. Достал сахарницу, насыпал сахар в кружку и сказал буднично:

— К вечеру холодно стало. Ветер поднимается.

Они переглянулись мгновенно, настороженно. Их прежняя уверенность дала первую трещину. Добыча, как им казалось, могла уйти из-под носа.

В спальне я плотно закрыл дверь и набрал Богдана Мироновича.

— Они начали шевелиться, — сказал я тихо. — Думаю, скоро пойдут открыто. Нервы не выдерживают.

— Хорошо, — ответил нотариус. — Значит, всё развивается так, как предполагала ваша мать. В нужный момент вы должны дать им ровно столько, чтобы они решили: ждать больше нельзя.

Мне было неприятно от самой мысли о приманке. Играть на жадности близких людей казалось грязным, унизительным, почти похожим на их собственные методы. Но стоило вспомнить запись, где Оксана спокойно соглашалась ждать смерти мамы, как сомнения исчезали. На следующий день я сделал первый ход…