Он считал меня беспомощной и бедной, пока моё исчезновение не заставило его паниковать

Марьяна Левченко лежала посреди огромной кровати, будто на острове, отрезанном от всего живого. В комнате было тихо, слишком тихо для дома, где обычно гудела техника, хлопали двери, звенела посуда на кухне. Сейчас слышались только часы в гостиной: сухой, равнодушный стук маятника проникал сквозь стены и казался ей чужим дыханием. Её знобило так, что пальцы судорожно сжимали край одеяла, но кожа горела, словно под ней разлили раскалённый песок. Тонкая ночная рубашка липла к спине и плечам, пропитанная потом. Горло саднило, каждый вдох резал грудь, а голова была тяжёлой, будто в неё налили свинец.

Она не была из тех, кто любит жаловаться. Даже простуду обычно переносила молча, упрямо поднималась, занималась домом, отвечала на сообщения, улыбалась, когда Роман проходил мимо с недовольным видом. Но сегодня тело предало её окончательно. Стоило попытаться повернуться, как под рёбрами вспыхивала боль, а перед глазами вставала мутная пелена. Марьяна чувствовала себя не хозяйкой просторного дома, а пленницей в собственной спальне, где каждая вещь была знакомой и при этом больше не обещала защиты.

Утром она просила Романа съездить в аптеку. Не капризно, не требовательно — едва слышно, почти умоляя. Ей нужны были жаропонижающие, антибиотики, что-нибудь, что помогло бы продержаться до врача. Роман коротко буркнул, что всё купит, взял ключи и ушёл. С тех пор прошёл весь день. За окнами уже темнело, сад за стеклом растворился в серой мгле, а муж так и не вернулся. Марьяна несколько раз пыталась позвонить ему со старого телефона, лежавшего на тумбочке, но пальцы не слушались, а потом и сам телефон сел. Она закрыла глаза, пытаясь удержаться на грани сознания.

В доме в закрытом пригородном посёлке, где за высокими заборами прятались одинаково дорогие особняки, от роскоши веяло холодом. Когда они переехали сюда, Марьяна долго выбирала шторы, мебель, посуду, старалась сделать этот простор не выставочным залом, а домом. Теперь стены казались гладкими и равнодушными, как чужие лица. Она протянула руку к стакану с водой, но дрожь в запястье стала сильнее. Стекло выскользнуло, глухо ударилось о толстый ковёр, и последние капли расползлись тёмным пятном. Марьяна смотрела на него с таким отчаянием, будто вместе с водой из комнаты утекали последние силы.

За последний год Роман изменился до неузнаваемости. Когда-то он мог долго сидеть рядом с ней на кухне, рассказывать о своих страхах, смеяться над неудачами, мечтать о будущем. Потом его повысили, он почувствовал вкус власти и денег, пусть даже большей частью взятых в долг, и вместе с новым костюмом будто надел другую кожу. Он возвращался за полночь, пах дорогими напитками и чужими духами, раздражался из-за пустяков, смотрел на жену так, словно она мешала ему дышать. Когда Марьяна начала кашлять, быстро уставать и с трудом подниматься по лестнице, он не испугался. Он злился. Его раздражали её слабость, её бледность, её просьбы.

Шум двигателя во дворе вырвал её из тяжёлой полудрёмы. Марьяна вздрогнула, в груди мелькнуло облегчение: Роман вернулся. Значит, лекарства у него. Значит, сейчас он войдёт, поставит пакет на тумбочку, может быть, даже спросит, стало ли ей хуже. Она попыталась сесть, опершись спиной о высокое изголовье. Перед глазами поплыли тёмные круги. Внизу хлопнула входная дверь, затем по лестнице застучали шаги. Но в этих шагах не было тревоги. Они были слишком быстрыми, тяжёлыми, сердитыми. И чем ближе они звучали, тем яснее Марьяна понимала: в дом вошёл человек, который не собирается её спасать…