Миллионер был уверен, что перед ним обычная нарушительница, пока не узнал, кем она работает на самом деле

Галина сцепила пальцы на столе.

— В формулировке указаны два пункта: ранее поданный запрос на перевод и сведения о напряжённости между сотрудницей и ответственным родственником пациентки.

Слово «напряжённость» будто легло на стол отдельным предметом.

Арина медленно подняла глаза.

Как удобно. Как аккуратно. Как легко реальность можно сделать почти нейтральной, если подобрать правильное слово.

Не унижение у машины. Не попытка распоряжаться её работой через кабинет координатора. Не давление, не вмешательство, не то, что её имя использовали в разговорах, где её самой не было.

Просто напряжённость.

Почти равная вина.

Почти взаимная сложность.

Почти ничего страшного.

— Напряжённость, — повторила Арина тихо.

Не с насмешкой. Скорее так, будто проверяла слово на прочность и обнаружила, что внутри него спрятана горечь.

— Я не говорю, что согласна, — сказала Галина. — Я говорю, что написано в документе.

— Что это значит для меня сейчас?

— Пока проверка открыта, твой запрос на перевод замораживают. Любое изменение состояния пациентки может рассматриваться в контексте этой ситуации. Формально дисциплинарной меры нет. Но ты понимаешь, что формальность здесь не главное.

Арина понимала.

За годы работы она видела, как легко на человека не накладывают прямого обвинения, но создают вокруг него сомнение. А сомнение в профессии, где доверие строится годами и рушится за один служебный лист, бывает опаснее прямой ошибки.

— Я могу ознакомиться с материалами?

— Пока нет. По процедуре доступ дадут позже. В течение сорока восьми часов тебе должны передать официальное уведомление о дальнейших действиях или документы для ознакомления.

— До этого я продолжаю работать?

— Да. До отдельного распоряжения.

Арина взяла конверт. Бумага была гладкой, неприятно плотной. Она прочитала несколько строк, сложила лист обратно и положила его на стол так же аккуратно, как взяла.

Лицо у неё не изменилось.

И именно это, кажется, было тяжелее всего для Галины.

— Спасибо, что сказали лично.

— Арина, — Галина чуть наклонилась вперёд, — в официальных пределах я буду на твоей стороне.

— Знаю.

— И за пределами официального — тоже.

На этот раз Арина задержала взгляд на её лице чуть дольше. В груди что-то дрогнуло, но она не позволила этому подняться выше. Если сейчас дать место мягкости, можно не собрать себя обратно.

— Мне нужно к пациентке, — сказала она.

— Иди.

Коридор четвёртого этажа жил обычной жизнью. Катили стойку с капельницей. У поста звонил телефон. Из соседней палаты доносился приглушённый голос врача. Кто-то тихо смеялся у лифта. Всё двигалось так, будто в кабинете только что не лежала бумага, способная поставить под сомнение годы работы.

Арина подошла к посту, открыла карту Валентины Михайловны и начала читать записи ночной смены.

Цифры помогали. В них не было подтекста. Давление. Пульс. Температура. Насыщение кислородом. Сон. Жалобы. Реакция на препараты. Всё, что можно измерить, выглядело честнее человеческих формулировок.

Олеся подошла сбоку. Не спросила сразу. Просто положила рядом папку с бланками и посмотрела на Арину так, как смотрят люди, которые уже что-то услышали и не хотят первыми произносить вслух.

— Уже знаешь? — спросила Арина, не поднимая глаз.

— Слишком много дверей здесь плохо закрывается, — ответила Олеся. — Мне жаль.

— Не надо….