Молодой пожарный спас из огня деревенскую знахарку, но её первые слова заставили его забыть об усталости

Ворота скита закрылись за ними с тихим скрипом, отрезая их от внешнего мира. На территории царили тишина и покой, нарушаемый лишь пением птиц и шелестом листвы. Воздух был чистым и прохладным, пах деревом и чем-то еще, неуловимо спокойным.

Старый монах, отец Павел, провел их к небольшой бревенчатой избе, служившей, видимо, трапезной. Внутри было просто и чисто. Длинный деревянный стол, лавки, большая печь в углу, на стенах потемневшие от времени иконы.

— Садитесь, путники, — сказал он, указывая на лавку. — Дорога была долгой. Вам нужно подкрепиться.

Он поставил на стол чугунок с дымящейся картошкой, краюху черного хлеба, кувшин с квасом. Тарас и Назар, измотанные дорогой, ели молча, с жадностью. Отец Павел сидел напротив, подперев бороду рукой, и молча наблюдал за ними.

Его взгляд был спокойным, но, казалось, он видел их насквозь. Когда с едой было покончено, Тарас не выдержал.

— Отче, — начал он, и голос его дрогнул.

— Женщина-знахарка из деревни сказала, что вы спасли девочку пять лет назад.

Отец Павел медленно кивнул.

— Галина — праведная душа, хоть и юродствует. Она единственная знала. И молчала все эти годы, ждала знака.

— Значит, это правда? — Тарас подался вперед, не смея поверить. — Она здесь? Моя дочь?

— Дитя, которое я нашел у ручья, здесь, — спокойно ответил монах. — Зовут ее Мария.

— Она не помнит ничего из своей прошлой жизни. Для нее этот скит — единственный дом, который она знает. А я — человек, которого она считает своей семьей.

У Тараса перехватило дыхание. Мария. Он даже нового имени ее не знал.

— Как это случилось? — спросил он, с трудом ворочая языком. — Как она здесь оказалась?

Отец Павел вздохнул. Его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он снова видел картины того дня.

— Я шел к ручью за водой, как обычно на закате, и услышал тихий стон. Сначала подумал: зверь раненый.

— Подошел ближе и увидел ее. Она лежала на берегу, почти в воде, без сознания. Голова была разбита, одежда вся мокрая и в крови.

— Я принес ее сюда, выходил травами, молитвами. Думал, не выживет. Но Господь милостив.

— Через неделю она очнулась. Но… — Он сделал паузу. — Она ничего не помнила.

— Ни своего имени, ни откуда она взялась. Только плакала по ночам и звала маму.

Тарас закрыл лицо руками.

Картина, нарисованная монахом, была слишком реальной, слишком болезненной. Его маленькая девочка, раненая, в лесу одна.

— Я нарек ее Марией в честь Пресвятой Богородицы, — продолжал отец Павел. — И стал воспитывать, как умел. Учил грамоте, молитвам, работе в саду.

— Она выросла тихой, доброй девочкой. У нее дар к растениям. Любой засохший цветок в ее руках оживает.

— Почему вы не сообщили в полицию? — спросил Назар, нарушив молчание.

Монах перевел на него свой ясный взгляд.

— А что бы я им сказал? Что нашел в лесу дитя без памяти? Ее бы забрали в детский дом.

— Среди чужих казенных стен ее душа бы погибла. Я решил, что воля Божья была в том, чтобы она осталась здесь, под моей защитой. До тех пор, пока прошлое само не найдет ее.

Он снова посмотрел на Тараса.

— Галина приходила ко мне через несколько дней после того, как я нашел девочку. Она все видела.

— Видела, как человек в дорогой одежде, староста ваш, охотился в запретное время. Как он выстрелил, не заметив ребенка, игравшего у ручья. Пуля прошла мимо, но девочка от испуга упала, ударилась головой о камень.

— Он, решив, что она мертва, испугавшись ответственности, столкнул ее в воду, в воронку, надеясь, что тело никогда не найдут.

Назар ахнул. Тарас сидел, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

Ненависть к Бондаренко обожгла его изнутри. Он не просто скрыл несчастный случай. Он пытался убить ребенка, его ребенка.

— Галина хотела пойти в полицию, — сказал отец Павел. — Но я отговорил ее. Мы оба знали, что Бондаренко ничего не будет: он всех купил.

— А Галину просто упрятали бы в сумасшедший дом. Мы договорились молчать и ждать, ждать, когда придет время. И вот оно пришло…