София думала, что дети у свёкра на даче, пока не услышала их голоса за дверью заброшенной квартиры

Оксана долго стояла у окна, хотя во дворе уже почти ничего не происходило. Старенький внедорожник, на котором Мирон Савельевич увёз детей, давно свернул за угол между двумя домами, фары мелькнули в сумерках и исчезли. В подъезде стихли шаги, за стенами соседей приглушённо заработали телевизоры, где-то наверху хлопнула форточка. Квартира стала непривычно просторной, будто из неё вынули не только детские голоса, но и сам воздух.

В такие редкие вечера другие, наверное, радовались бы свободе. Можно было лечь раньше полуночи. Можно было открыть книгу и не закрывать её через каждые пять минут, чтобы проверить домашнее задание, налить воды, найти потерянный носок, рассудить спор о том, кто первым взял карандаш. Можно было принять ванну без стука в дверь и без вопроса: «Мам, а ты скоро?»

Оксана даже попыталась подумать об этом как о подарке. Дети у деда, она одна, завтра смена, но сегодня ещё есть несколько часов тишины. Только тишина оказалась не отдыхом, а пустотой.

Ночь прошла беспокойно. Она просыпалась от каждого шороха в подъезде, от далёкого стука лифта, от ветра, который цеплял голые ветки за стекло. Несколько раз ей казалось, что в детской кто-то шепчется, хотя детская была пуста. Под утро она сдалась, поднялась, сварила крепкий кофе и стала собираться на работу раньше обычного.

Она двигалась по квартире тихо, будто боялась разбудить не детей, которых здесь не было, а саму тревогу. На кухне долго не могла найти сахар, хотя банка стояла на обычном месте. В ванной машинально подняла с пола Лесину резинку для волос и положила её на край полки, как делала каждое утро. Потом поймала себя на этом движении и задержала руку. В детской на стуле висела Назара толстовка, спинка кровати была завалена книгами, а возле окна лежал Лесин плюшевый заяц, которого дочь давно считала «маленькой», но всё равно брала в руки, когда уставала.

Оксана постояла на пороге детской, не включая свет. Ей казалось, что если сделать шаг внутрь, пустота станет совсем заметной. Так бывает в палатах после выписки тяжёлого пациента: кровать уже застелена, оборудование выключено, капельница снята, а воздух ещё хранит напряжение борьбы. Дом тоже хранил детей. В каждом предмете, в каждом следе, в каждой забытой мелочи.

Она допила кофе стоя. Горечь обожгла язык, но бодрости не принесла. Перед выходом Оксана ещё раз проверила телефон: от Мирона Савельевича не было ни пропущенных звонков, ни сообщений. Это должно было успокоить. Если бы что-то случилось, он бы позвонил. Если дети проснулись бы ночью, он бы написал. Если Леся закапризничала бы, если Назар забыл зарядку, если в доме за городом что-то сломалось — дед сообщил бы. Именно так рассуждал разум. Но где-то ниже разума жила тонкая, настойчивая тревога, не имеющая доказательств, а потому особенно раздражающая.

В подъезде пахло мокрой штукатуркой. Оксана спускалась медленно, придерживаясь за перила, и думала, что усталость иногда начинается ещё до смены. Не в теле, а в голове. Перед дверью подъезда она на секунду остановилась, посмотрела на серое утро и заставила себя переключиться. Больница не терпит рассеянности. Там нельзя думать о том, что дети далеко, если перед тобой человек после операции, если нужно проверить дозировку, если младшая медсестра ждёт твоего решения. Там ты не мать, не бывшая жена, не женщина, которая всю ночь слушала пустую квартиру. Там ты старшая медсестра, и от тебя требуется точность.

Смена вымотала её до сухого звона в висках. Сначала экстренная операция, потом ещё одна, потом спор с хирургом, которого Оксана уважала, но сегодня не могла согласиться с его назначением. Дозировка послеоперационного обезболивания казалась ей слишком высокой, она настояла на пересмотре, и спор вышел не громким, но острым. Потом был пожилой пациент, испуганный до дрожи, и молодая медсестра Вера, которая спряталась в сестринской и заплакала после того, как родственники больного сорвались на неё из-за очереди.

Оксана нашла её у окна. Девушка сидела на табурете, сжимала стакан с водой и пыталась делать вид, что просто устала.

— Верочка, — мягко сказала Оксана, закрывая за собой дверь. — Ты не должна забирать себе чужую тревогу. Родные кричат не потому, что ты виновата. Они кричат, потому что им страшно. Это неприятно, но это разные вещи.

Вера подняла красные глаза.

— А у вас как получается? Вы будто вообще не ломаетесь.

Оксана чуть усмехнулась, без веселья.

— Ломаюсь. Только не здесь….