Молодой пожарный спас из огня деревенскую знахарку, но её первые слова заставили его забыть об усталости

Только треск огня и зловещий скрип балок под потолком. Тарас на ощупь двинулся вглубь комнаты. Мебели было немного.

Грубый деревянный стол, лавка, печь в углу. На полу валялись какие-то мешочки с сушеными травами, распространяя горьковатый и пряный аромат, который странным образом перебивал даже запах гари. Он обошел печь и увидел ее.

Старуха лежала на полу, на старом домотканом ковре, раскинув руки. Она была без сознания. Лицо, покрытое сетью глубоких морщин, казалось спокойным, почти безмятежным.

Седые, спутанные волосы разметались по полу. Рядом валялась опрокинутая табуретка и недопитый стакан с какой-то темной жидкостью. Видимо, пыталась встать, но надышалась дымом и потеряла сознание.

Тарас опустился на колени, проверил пульс на тонкой, похожей на птичью лапку шее. Слабый, но ровный. Жива.

Он подхватил ее на руки. Старуха оказалась удивительно легкой, почти невесомой, словно состояла только из костей и сухой кожи. В этот момент потолочная балка над ними затрещала с новой силой и с оглушительным грохотом рухнула вниз, засыпая искрами то место, где он только что стоял.

— Пора выбираться, бабуля, — прохрипел Тарас, прижимая ее к себе. Он бросился к выходу. Дверной проем уже был охвачен пламенем, медлить было нельзя.

Задержав дыхание, он рванулся сквозь огненную завесу. Жар опалил брови и волосы, куртка на спине начала тлеть. На несколько секунд ему показалось, что они не выберутся.

Но вот он уже на улице жадно хватает ртом свежий, хоть и пропитанный дымом, воздух. Он отбежал на безопасное расстояние и осторожно опустил старушку на землю подальше от огня. В этот момент крыша избушки провалилась внутрь с оглушительным ревом, взметнув в ночное небо столб пламени и искр.

Еще бы минута, и они остались бы там навсегда. Старуха начала кашлять, приходя в себя. Она открыла глаза.

Темные, глубокие, как лесные омуты. В них не было страха, только какая-то вековая усталость и… любопытство. Она обвела взглядом пылающие руины своего дома, потом перевела взгляд на Тараса.

— Спаситель, значит, — прохрипела она. Голос у нее был низкий, с неожиданной силой. — А я уж думала, сгорю вместе со своими травами, хоть бы похоронили по-человечески.

— Вы как? Можете идти? — спросил Тарас, помогая ей сесть.

— Ноги держат. — Она с трудом поднялась, опираясь на его руку. — А вот дом. Все, что было, все сгорело, и книги, и записи… Эх… — Она не плакала, не причитала. В ее реакции было стоическое принятие судьбы, которое поразило Тараса.

Словно она потеряла не единственное жилище, а старую, ненужную вещь. Они медленно побрели в сторону просеки, откуда доносились крики пожарных и шум работающей техники. Тарас поддерживал старуху под локоть.

Она шла, не оглядываясь на догорающий дом.

— Как вас зовут? — спросил он, чтобы прервать молчание.

— Галина, — ответила она. — Но все кличут Галькой ведьмой. А ты, я вижу, не из местных. Глаза у тебя другие. Городские. С болью.

Тарас сдрогнул. Ее слова попали точно в цель.

— Я пожарный, — уклончиво ответил он. — Моя работа — спасать людей.

— Некоторых спасти нельзя, — загадочно произнесла она, останавливаясь, чтобы перевести дух. — А некоторые приходят, чтобы спасти тебя, даже когда ты об этом не просишь. Судьба, она такая, затейница, любит узлы вязать.

Они вышли на просеку. Назар, увидев их, бросился навстречу.

— Живой. И ее вытащил. — В его голосе смешались облегчение и восхищение. — Ты просто сумасшедший, Кравченко. Романыч тебя сейчас на куски порвет за самоволку…