Молодые решили уйти от свекрови, чтобы начать спокойную жизнь, но вскоре свёкор принёс тревожную новость

Их отношения длились уже четвертый год. Дочь Руслана заканчивала учебу, и Олеся жила ожиданием: вот сейчас, совсем скоро, все изменится. Руслан сам говорил об этом, когда приезжал к ней и устало опускался в кресло.

— Осталось немного, любимая. Еще чуть-чуть — и мы сможем быть вместе нормально.

В последнее время он появлялся реже. Объяснял это выпускными экзаменами дочери, ее защитой, переживаниями, необходимостью быть рядом.

— Пойми, ей сейчас нужна поддержка. Я не могу исчезнуть из семьи в такой момент.

Олеся понимала. Или заставляла себя понимать. Вечерами она все чаще оставалась одна. Мирон уже ходил в третий класс, занимался спортом, посещал театральную студию, дружил с ребятами и появлялся дома в основном переночевать. Глядя на спящего сына, Олеся удивлялась, как он умудряется успевать столько всего, и одновременно думала, что скоро ему понадобится отдельная комната.

Маленькая квартирка, в которой они жили, давно стала тесной. Олеся подумывала о покупке жилья побольше. Деньги на первый взнос постепенно накапливались. Но она откладывала решение, потому что хотела выбирать будущее место вместе с Русланом. Ей казалось важным, чтобы это была не просто ее квартира, а их общее гнездо.

— Потерпи еще немного, сынок, — тихо говорила она иногда, поправляя одеяло на Мироне. — Скоро у тебя будет своя комната. И друзей сможешь звать к себе, а не только сам по гостям ходить.

В один из дней в ее кабинет заглянула София.

— Чем занимаешься в выходные?

Олеся посмотрела на часы. Был обеденный перерыв, но идти куда-либо она не собиралась. Руслан сегодня обедал с дочерью.

— Пока не знаю. А что?

София без приглашения прошла внутрь, ловко достала из тумбочки запасную чашку и потянулась к банке с кофе.

— Пойдем в клуб.

— В клуб? Сонь, нам сколько лет?

— Сто пятьдесят, конечно, — фыркнула подруга. — Лесь, ну мы же не развалины. Найдем приличное место, без малолеток, посидим, потанцуем. Ты вообще забыла, что такое отдыхать.

Она заметила контейнер с бутербродами, открыла его и виновато улыбнулась.

— Можно? Я сегодня проспала, ничего не взяла, а в кафе деньги тратить жалко. Я же в клуб собираюсь.

Олеся рассмеялась.

— Ешь уже. Только я сначала уточню, нет ли у моих планов на меня.

— Уточняй, — подмигнула София.

После недолгого замужества София развелась и объяснила это просто:

— Не мое это — мужика обихаживать.

С тех пор она снова порхала по жизни, строила глазки, принимала ухаживания, но стоило кому-нибудь заговорить о серьезных отношениях, как София тут же отступала. Олеся иногда завидовала ее легкости. Почему она сама не умеет так? Почему для нее мужчина — это всегда надежда, ожидание, боль, а не просто приятная часть жизни?

София доела бутерброд, запила кофе и вдруг оживилась:

— Ты слышала? Наш красавец-юрист роман закрутил.

У Олеси похолодели пальцы.

— Кто?

— Руслан, кто же еще. С секретаршей своей. Девчонка только устроилась, а уже, говорят, так его окрутила, что он на развод подал.

Олеся смотрела на подругу и не могла произнести ни слова. Воздух в кабинете стал плотным, как перед грозой.

София, не сразу заметив ее состояние, продолжала:

— Представляешь? Ей лет двадцать, не больше. А наш ледяной красавец растаял. Вот что молодость делает.

— У него же дочь, — выдавила Олеся.

— И что? Дочь взрослая. Заканчивает учебу, у нее своя жизнь. Когда это взрослые дети удерживали мужчин?

Лицо Олеси, видимо, изменилось настолько, что София осеклась.

— Лесь, тебе плохо? Ты белая как стена.

Олеся заставила себя взять чашку, хотя руки дрожали.

— Давление, наверное. Кофе лишний выпила, а я сегодня уже пила.

— Я и не знала, что у тебя с давлением проблемы.

— Я еще не настолько старая, чтобы на каждом углу о болячках рассказывать, — попыталась пошутить Олеся.

Когда София ушла, Олеся сразу набрала Руслана. Он ответил не сразу.

— Слушаю, — сказал он тем сдержанным тоном, по которому она поняла: рядом кто-то есть.

— Мне нужно поговорить с тобой. Срочно. Сейчас.

Видимо, ее голос прозвучал так, что Руслан не стал спорить.

— Хорошо. Подойду через несколько минут.

Эти минуты тянулись бесконечно. Олеся ходила по кабинету, пыталась дышать ровно, повторяла себе: это сплетни. Просто сплетни. София могла услышать что угодно. Люди любят обсуждать чужое. Надо спокойно спросить. Не унижаться. Не показывать, как больно.

Руслан вошел быстро, с пачкой бумаг в руках для вида. Лицо у него было встревоженным.

— Лесенька, что случилось?

Она села за стол, чтобы не стоять перед ним дрожащей женщиной.

— Это правда, что у тебя роман с секретаршей и ты разводишься?

Руслан моргнул. На долю секунды в его глазах мелькнуло не возмущение, а досада. И Олеся все поняла еще до ответа.

— Лесь, ну что за разговоры…

— Не надо начинать с отрицаний. Если это правда, было бы честно сказать мне раньше.

Он медленно положил бумаги на край стола.

— Хорошо. Да, это правда. Я влюбился. И собираюсь на ней жениться.

Олеся почувствовала странное спокойствие. Будто внутри разом замерзла вода.

— А мне ты не говорил, потому что?

— Не хотел скандала.

— То есть продолжал приходить ко мне и боялся скандала?

Руслан отвел взгляд.

— Женщины всегда тяжело реагируют, когда их оставляют. Жена устроила такую сцену, что я думал, стены рухнут.

— Я не твоя жена. К счастью. Истерики устраивать не буду.

Она откинулась на спинку кресла, чтобы скрыть, как сильно дрожат колени.

— Значит, мы расстались.

Руслан посмотрел на нее с искренним удивлением.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты разводишься, женишься на молодой девушке, а я, по-твоему, должна остаться где-то сбоку? Для привычки?

— Я не это имел в виду.

— А я именно это услышала. У меня другие планы на собственную жизнь.

Телефон на столе зазвонил так вовремя, будто кто-то сверху пожалел ее.

Олеся подняла трубку, коротко ответила, затем посмотрела на Руслана.

— Меня вызывает руководство. Выйди, пожалуйста.

Остаток дня прошел как в тумане. Она отвечала на письма, подписывала документы, разговаривала с сотрудниками, даже кому-то улыбалась. Сердце не болело. Оно словно исчезло, оставив внутри пустую ледяную полость.

Дома Олеся наконец расплакалась. Плакала всю ночь, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить Мирона. Утром лицо распухло так, будто она действительно спала в улье. Идти на работу в таком виде было невозможно.

Она позвонила и сказала, что заболела.

Тетя Люба примчалась с тонометром, лекарствами и строгим выражением лица. Измерила давление, нахмурилась.

— Пониженное, но не страшно. Что с тобой? Отравилась? Почему лицо такое?

Олеся сначала хотела соврать, но сил уже не было. Она рассказала все: про Руслана, про четыре года ожидания, про секретаршу, про развод, про то, как он боялся скандала.

— Я же говорила тебе, — начала тетя Люба, но увидела, как у племянницы снова наполняются глаза, и смягчилась. — Ладно. Не буду. Не стоит он того, чтобы ты себя добивала. Поплачь и хватит. Ты еще найдешь нормального человека.

— Нет, — Олеся всхлипнула и упрямо вытерла щеки. — Все. С меня достаточно. Буду жить для себя и Мирона. Больше никаких мужчин.

На следующий день ей стало хуже. Слабость, тошнота, странная сонливость. Тетя Люба вызвала врача. Тот осмотрел Олесю и посоветовал пройти обследование.

— Без анализов гадать бессмысленно, — сказал он. — Может быть переутомление, может быть что-то другое. Провериться надо.

В поликлинике пожилая врач смотрела результаты с доброй, почти материнской улыбкой. Олеся уже успела испугаться этой улыбки.

— Серьезных проблем по анализам я не вижу, — сказала врач.

— А несерьезные есть? — напряженно спросила Олеся.

— Ну почему же несерьезные? Просто не болезнь. Вы ждете ребенка.

Олеся не сразу поняла смысл слов. Потом вдруг рассмеялась. Смех вышел чужой, нервный, тонкий.

Врач, приняв его за радость, начала заполнять направления, рассказывать про питание, режим, витамины, обследования. Олеся кивала, но почти ничего не слышала.

Ребенок. У нее. У женщины, которую только что бросили. У матери школьника, живущей в тесной квартире. У той, кто еще вчера клялась больше никогда не подпускать к себе мужчин.

Выйдя от врача, она села в машину и долго не заводила двигатель. Мысли метались, сталкивались, пугали. Что сказать Мирону? Что подумают на работе? Как они поместятся в этой квартире? Как растить младенца одной? И вдруг ледяной, страшный выход показался почти простым: можно сделать так, будто ничего не было. Никому ничего не объяснять. Не рожать.

Эта мысль испугала ее саму, но не исчезла…