После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

Боль не уходила.

Она жила в Олесе, как живая тварь: ворочалась, разрасталась, царапала изнутри, не давая вдохнуть полной грудью. Иногда Олесе казалось, что стоит ей закрыть глаза, и она увидит эту боль — тёмную, рыхлую, расползающуюся язву где-то под рёбрами. Раньше она не знала, что душа может болеть так ощутимо, почти телесно, будто её можно потрогать рукой.

Ночью боль становилась особенно настырной. Днём ещё удавалось держаться: работа, дети, какие-то дела, чужие голоса, необходимость улыбаться, отвечать, двигаться. А ночью всё замолкало, и тогда внутри начинало шуметь так, будто в пустой квартире открыли настежь все окна.

Олеся не могла есть. Кусок, каким бы маленьким он ни был, вставал в горле сухим комком. Она пыталась заставить себя проглотить хоть ложку каши, хоть глоток супа, но желудок сжимался от отвращения, а руки сами отодвигали тарелку.

И сон исчез. Просто однажды ушёл, словно ему тоже стало невыносимо оставаться рядом с ней.

Роман всегда подшучивал над ней за эту способность — коснуться щекой подушки и провалиться в глубокий, ровный сон. Он завидовал ей по-доброму, смеялся, что она засыпает быстрее, чем успевает пожелать ему спокойной ночи. Тогда Олеся была спокойна. Счастлива. У неё был дом, дети, муж, привычная жизнь, в которой всё казалось надёжным и крепким.

Теперь она знала, куда ушёл её сон.

К той женщине.

К той, рядом с которой теперь засыпал Роман.

Её Роман? Нет. Это слово больше не имело права звучать в её мыслях. Не её. Уже не её.

Электронные цифры на часах светились холодным синим светом: три часа ночи. Через несколько часов нужно вставать, собирать детей в школу, идти на работу, говорить с людьми так, будто она не разваливается изнутри. Нужны силы. А сил не было. Вместе со сном из неё будто вытащили и силы, и вкус к жизни, и саму способность хотеть завтрашнего дня.

Жизнь без Романа Олеся не представляла. Она не понимала, где в этой новой жизни должна находиться она сама. Ведь всё её существование много лет складывалось из простых, ясных вещей: Роман, мальчики, их дом, его родители, её родители, семейные праздники, будни, хлопоты, планы. А теперь кто-то чужой забрал из этой конструкции главный камень, и всё рухнуло.

Отношение родителей Романа к Олесе всегда было прохладным. Даже не враждебным — скорее никаким. Будто она была предметом мебели, который оказался в доме потому, что так сложились обстоятельства.

Свёкор, Мирон Захарович, почти не разговаривал с невесткой. Не грубил, не вмешивался, но и тепла не проявлял. А вот свекровь, Галина Степановна, умела смотреть так, что у Олеси по коже пробегал холодок. Вслух она долго ничего оскорбительного не говорила, держалась ровно, с какой-то надменной величавостью, будто считала себя женщиной особого сорта. Но Олеся чувствовала неприязнь без слов.

Окончательно она поняла это в день рождения Романа.

Гости сидели в комнате, шумели, смеялись, кто-то спорил о работе, дети носились из угла в угол. Олеся вышла в коридор за чистыми салфетками и случайно задержалась возле кухни. Там курили Роман и его мать. Она не собиралась подслушивать, просто услышала своё имя — и остановилась.

— Сынок, ты сам-то видишь, до чего она себя довела? — голос Галины Степановны звучал негромко, но в нём была такая ядовитая насмешка, что Олеся сразу похолодела.

— Мам, о чём ты опять? — устало спросил Роман.

— О твоей жене. О ком же ещё? Она расплылась так, что рядом с ней уже неловко появляться. Ты не стыдишься выводить её к людям? Друзья смотрят, наверное, и думают: как ты с такой живёшь?

Олеся застыла с рукой на дверном косяке.

— Прекрати, — резко сказал Роман. — Она моя жена. Мать моих детей. И я не позволю тебе говорить о ней в таком тоне.

— Ах, не позволишь? — усмехнулась свекровь. — Я, между прочим, о вас забочусь. Мужчина может сколько угодно рассуждать о душе и семье, но однажды ему надоест видеть рядом не женщину, а расплывшееся тело. Ты молодой, привлекательный, успешный. А она? Она же себя совсем запустила. За столом рот не закрывает, будто никогда еды не видела.

— У Леси проблемы с весом, она старается, — глухо ответил Роман. — Не всё так просто.

— Конечно, старается. Я вижу, как она старается: ложка за ложкой, кусок за куском. Ты меня слушай, сынок. Пока не поздно, думай головой. Постель — не мелочь, как бы ты ни изображал благородство. Мужчины в первую очередь чувствуют женщину телом. А если рядом с тобой лежит бесформенный мешок…

Олеся больше не могла стоять в коридоре. Она специально шумно шагнула на кухню, будто только что подошла. Роман резко обернулся. На лице у него мелькнуло что-то похожее на испуг. Галина Степановна даже не смутилась. Она лишь затянулась сигаретой и выпустила дым в сторону окна.

— Лесь, тебе помочь? — засуетился Роман. — Мы тут с мамой просто разговариваем.

— Да, — улыбнулась свекровь, не пряча колкости. — Разговариваем о важном. О женской форме, например. Я тебе, милая, диету подберу. Хорошую, строгую. Тебе пора заняться собой всерьёз. Дети тебя пока ещё не стесняются?

Олеся почувствовала, как кровь ударила в лицо. Ей стало стыдно — не за фигуру, нет. За эти слова. За то, что взрослая женщина, мать её мужа, может произносить такое с ледяной улыбкой.

— Галина Степановна, — тихо сказала она, но голос сорвался.

— Что? — свекровь подняла брови. — Я говорю правду. Женщина должна следить за собой. Формы — это красиво. Складки — нет. Ты подумай, пока муж рядом. Потому что однажды он может уйти к той, на кого приятно смотреть.

— Мам, хватит, — вмешался Роман.

— Уже хватило. Я сказала всё, что хотела. Надеюсь, Олеся услышала.

Свекровь поднялась из-за стола и прошла мимо невестки нарочито медленно, словно демонстрировала свою сухую, подтянутую фигуру. Олеся осталась с Романом на кухне. Ей хотелось плакать, но вместо этого она подошла к мужу, обняла его за плечи и поцеловала в щёку.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что заступился.

Обычно Роман отвечал на любой её поцелуй. Даже быстрый, домашний, почти привычный. Олеся всегда чувствовала его отклик. Но в этот раз он едва заметно отстранился.

— Лесь, ну что ты… Вдруг кто зайдёт, — пробормотал он.

— И что? — она растерянно улыбнулась. — Ты мой муж.

— Ничего, — сказал он и провёл ладонью по щеке, будто стирая след её губ.

Именно с этого движения всё, как потом поняла Олеся, и начало рушиться. Роман тогда сам не мог объяснить, что с ним случилось. Слова матери засели где-то глубоко, пустили корни. Когда Олеся поцеловала его, он вдруг уловил сквозь знакомый запах её кожи что-то неприятное, тяжёлое, чужое. Ему даже стало стыдно за это ощущение, но оно уже появилось. И с той минуты он начал смотреть на жену иначе, хотя ещё не признавался в этом самому себе…