Молодые решили уйти от свекрови, чтобы начать спокойную жизнь, но вскоре свёкор принёс тревожную новость

На пороге стоял Петр Степанович.

Олеся так растерялась, что несколько секунд просто смотрела на него, не находя слов. За эти годы он будто уменьшился, ссутулился, поседел еще сильнее, и только глаза остались прежними — усталыми, добрыми, виноватыми.

— Здравствуй, Олеся, — произнес он тихо. — Можно войти?

— Да, конечно, проходите.

Она отступила в сторону, пропуская его в прихожую. Петр Степанович снял обувь, неловко повертел в руках кепку и прошел в комнату. Мирон сидел за столом, но, увидев незнакомого пожилого мужчину, сразу выпрямился.

— Это кто? — спросил он настороженно.

Олеся не успела ответить. Петр Степанович сам посмотрел на мальчика и с такой болью в лице произнес:

— Я твой дед, Мирон. Если ты позволишь мне так называться.

Мирон нахмурился. В его детском взгляде вдруг появилось что-то взрослое, почти суровое.

— А где вы были раньше?

— Мирон, — тихо остановила его Олеся. — Не сейчас. Поставь, пожалуйста, чайник.

— Почему не сейчас? — мальчик еще несколько секунд смотрел на Петра Степановича, потом все-таки поднялся. — Ладно. Только я все равно хочу знать.

Когда он вышел на кухню, Олеся и Петр Степанович остались вдвоем. Мужчина сел на край кресла, будто боялся занять в ее доме слишком много места.

— Я понимаю его вопрос, — сказал он, не поднимая глаз. — И понимаю, что не имею права обижаться. Ты тоже можешь спросить то же самое. Где я был? Почему отвернулся? Почему позволил тебе одной поднимать внука?

— Я не держу на вас зла, — ответила Олеся после паузы. — Правда. Вы ничего мне не должны.

Он резко поднял голову.

— Должен. Еще как должен. Ты была женой моего сына. Ты мать моего внука. Я знал, что тебе тяжело, знал, что рядом с тобой только тетя, и все равно исчез. Это не оправдать.

Олеся опустилась на диван напротив. Она думала, что эта встреча, если когда-нибудь случится, вызовет в ней обиду, злость, желание упрекать. Но вместо этого чувствовала только усталую печаль. Слишком много лет прошло. Слишком многое уже перегорело.

— Почему? — спросила она наконец. — Только честно.

Петр Степанович провел ладонью по лицу.

— Вера. После похорон она словно потеряла рассудок. Сначала плакала, потом молчала, потом начала повторять, что Вадим погиб из-за тебя. Мол, если бы не ты, он не купил бы машину, не поехал бы в тот вечер, не оказался бы на той улице. Я пытался говорить с ней, объяснять, что это бред, что виноват пьяный водитель, что ты сама потеряла мужа. Но она не слышала.

Олеся сжала пальцы на коленях. Так вот почему. Она много раз пыталась представить, что могло случиться в той семье после смерти Вадима, но такой слепой, жестокой логики даже не ожидала.

— Когда я сказал, что хочу видеть Мирона, — продолжил Петр Степанович, — она бросилась к окну. Встала на подоконник и сказала, что шагнет вниз, если я переступлю порог твоего дома. Я испугался. Как бы она ни была трудной, взбалмошной, злой на язык, я прожил с ней всю жизнь. Любил ее, наверное. Или привык так сильно, что любовь от привычки уже не отличал.

Он замолчал. Из кухни донесся шум воды, Мирон звякнул чашками, нарочно громче обычного, будто хотел напомнить, что слышит каждое слово.

— А сейчас? — спросила Олеся. — Что изменилось?

— Веры больше нет, — тихо сказал он. — Теперь некому запрещать мне приходить. И некому угрожать. Я не сразу решился. Долго ходил вокруг вашего дома, смотрел на окна, думал: имею ли я право появляться после всего? Потом понял, что если и дальше буду трусить, так и умру чужим для собственного внука.

Олеся медленно выдохнула.

— Соболезную.

Петр Степанович кивнул. В его глазах было не облегчение, не свобода, а тихая, сложная боль человека, который потерял жену, даже если эта жена годами отравляла жизнь всем вокруг.

Мирон вошел с подносом. Поставил чашки, сахарницу, тарелку с печеньем и сел рядом с матерью.

— Я вас пока не знаю, — сказал он деду прямо. — Но если мама разрешит, можете приходить. Только больше не пропадайте.

Петр Степанович моргнул несколько раз, будто пытался удержать слезы.

— Не пропаду. Если вы примете.

Они пили чай неловко, осторожно, словно каждый глоток должен был склеить то, что однажды было разбито слишком грубо. Петр Степанович спрашивал Мирона о школе, тот отвечал сначала коротко, потом чуть смелее. Олеся слушала их и вдруг поняла, что комната стала другой. В ней будто прибавилось воздуха.

Уже собираясь уходить, Петр Степанович заметил на экране компьютера открытые объявления о продаже квартир.

— Новое жилье ищете?

— Да, — ответила Олеся. — Нам тесно. Хочу взять квартиру побольше. В ипотеку, конечно, без этого никак.

Петр Степанович помолчал, потом решительно поставил чашку на стол.

— Я свою квартиру продаю.

Олеся удивленно посмотрела на него.

— Вашу? Зачем?

— Не могу там жить один. Все напоминает. Пока поживу у знакомого, потом куплю себе что-нибудь маленькое. Однокомнатной мне хватит. А разницу от продажи хочу отдать вам.

— Нет, — сразу сказала Олеся. — Даже не говорите. Мы не можем взять у вас такие деньги.

— Можешь, — мягко, но твердо ответил он. — Это не милость. И не подачка. Я столько лет не участвовал в жизни Мирона, что теперь хотя бы так могу помочь. Не спорь со стариком, Олеся. Мне важно сделать хоть что-то правильное.

Она хотела возразить, но слова застряли. Мирон смотрел то на мать, то на деда. В этой помощи было слишком много запоздалой вины, но и слишком много искренности, чтобы просто отмахнуться.

— Мы подумаем, — сказала Олеся осторожно.

Петр Степанович кивнул, будто на большее и не рассчитывал.

Когда за ним закрылась дверь, Олеся еще долго стояла в прихожей. Мирон подошел, обнял ее за талию и прижался щекой к плечу.

— Мам, — тихо сказал он, — мне кажется, он правда жалеет.

Олеся погладила сына по волосам и впервые за много лет позволила себе подумать, что иногда даже очень позднее возвращение все-таки лучше окончательной пустоты…