Муж хвастался матери, что признался мне в измене, не подозревая, что я уже всё предусмотрела

Щёлкнули сувальды массивного замка, установленного ещё свёкром. Ольга постояла секунду в коридоре, прислушалась. Из-за двери сначала донеслось растерянное сопение, затем шуршание мешков.

А потом — тихий, скулящий голос Максима, жалующегося в трубку:

— Мам, что делать-то теперь?

Она вернулась в гостиную. Подняла оброненный носок, брезгливо кинула его в мусорное ведро.

Прошлась влажной салфеткой по стеклу журнального столика, стирая невидимые следы от мужских ног. Теперь Максиму с матерью предстояло на деле узнать, что такое настоящая семейная идиллия. Они будут ютиться вдвоём в тесной однушке, где Виктор Павлович благородно оставил им свою законную половину, чтобы его родственнички окончательно не пошли по миру.

Там, среди дубовых сервантов, коробок с блёснами и нереализованных амбиций, им будет самое место для долгих бесед о том, как несправедлива к ним жизнь. Наташенька, скорее всего, испарится ровно в тот момент, когда узнает, что квартира Максиму не принадлежит, а сам он остался с зелёными мешками.

Ольга взяла со стола документ с синей печатью и прошла на кухню. Она включила чайник, достала любимую кружку, которую ополаскивала утром, и заварила крепкий чай с чабрецом. Затем села за чистый стол и аккуратно убрала документ обратно в папку.

Вечер обещал быть удивительно спокойным. Простор в квартире стал почти осязаемым, и Ольга точно знала, что завтра она проснётся с отличным настроением, без чужого недовольства, глупых претензий и розовых косметичек на кухонном столе. Справедливость, как оказалось, пахнет не победой в суде, а свежезаваренным чаем в своей собственной тихой квартире.