Муж с матерью уже делили мои квартиры перед разводом, не подозревая, что в суде их ждёт неприятное открытие

Она допила чай, сполоснула кружку и пошла в ванную. Горячая вода била по плечам, стекала по лицу, но не смывала ночную смену до конца. Усталость сидела глубже кожи, где-то под ребрами. Когда Олеся вышла, завернувшись в полотенце, Назар уже сидел на кухне. Растрепанный, сонный, в одних трусах, он ел суп прямо из кастрюли.

— Доброе утро, — сказала она.

— Угу.

Он даже не поднял глаз.

— Сегодня опять поздно вернешься?

— Не знаю. Может быть.

Олеся кивнула и ушла в спальню. Подушка пахла Назаром, дешевым дезодорантом и еще чем-то незнакомым — сладковатым, чужим. Она подумала, что он, наверное, сменил гель для душа. Потом закрыла глаза. Сон навалился сразу, тяжелый, черный, без сновидений.

Дни потянулись похожими друг на друга. Больница, дом, несколько часов сна, снова больница. С Назаром они почти не пересекались. Он уходил рано, возвращался поздно, иногда вовсе исчезал до ночи. Валентина Семёновна по-прежнему приходила по вторникам, четвергам и субботам. Оставляла сыну еду, забирала рубашки, приносила выглаженные.

Иногда она заставала Олесю дома.

— Ты бы хоть протерла здесь, — говорила свекровь, проводя пальцем по столешнице. — Назар в грязи живет.

— Назар взрослый, — отвечала Олеся, не отрываясь от ноутбука. Она заполняла бесконечные таблицы, отчеты, назначения, выписки. — Может взять тряпку.

— Взрослый-то взрослый, а жены у него, считай, нет. Всё работа да работа.

— На работе я зарабатываю деньги.

— Деньги не главное, — отрезала Валентина Семёновна. — Главное семья.

Олеся не стала уточнять, за чей счет эта семья покупала квартиры, платила кредиты и держалась на плаву. Свекровь еще постояла, поджала губы и ушла, громко хлопнув дверью.

В больнице Олесе было понятнее. Там существовали инструкции, протоколы, последовательность действий. Пациент поступил — осмотр, анализы, диагноз, лечение. В реанимации не оставалось места туманным намекам и обидам. Там всё было жестче и честнее: человек либо выбирался, либо нет. Олеся боялась этой ясности и одновременно держалась за нее.

Однажды в коротком перерыве она сидела в ординаторской с Оксаной, старшей медсестрой. Оксана жевала бутерброд, листала журнал и вдруг сказала:

— Слышала, Дарья из четвертого отделения развелась?

— Нет, — Олеся налила себе кофе из термоса. Растворимый она не выносила, поэтому носила с собой термос с крепким кофе.

— Муж ушел к женщине помоложе. А квартира на нем. Она ипотеку платила, детей тянула, а оформили почему-то на него. Теперь сидит, ревет.

Олеся сделала глоток. Кофе был горький и крепкий.

— Надо было раньше думать.

— А ты думала? — Оксана подняла на нее глаза. — У тебя же квартиры есть.

— Все оформлены на меня.

— Умница. Я своему сразу сказала: что куплено на мои деньги, то мое. Хватит с меня великих семейных сказок.

Оксана была из тех женщин, которые не просили у жизни скидок. Трое детей, бывший муж, от которого осталось больше долгов, чем воспоминаний, две работы, ипотека и крепкие руки, привыкшие всё делать самой. Теперь дети выросли и разъехались, Оксана жила одна и выглядела спокойнее многих замужних.

— А твой как? — спросила она, закрывая журнал. — Назар-то. У вас всё нормально?

— Нормально, — сказала Олеся.

И тут же поняла, что врет. Не грубо, не кому-то — себе. Нормально уже давно не было, просто она еще не решалась дать этому другое имя…