На вокзале мальчик держал старую фотографию и тихо шептал: — Мне нужно найти этого человека… Надя бросила взгляд на снимок — и мгновенно побледнела. Это был……
Утро было таким низким и серым, что казалось: день ещё не начался, а вчерашний вечер всё никак не может погаснуть. Над крышами висела мокрая мгла, фонари на привокзальной площади светили бледно, будто устали за ночь и теперь только делали вид, что помогают прохожим видеть дорогу.
Оксана Павловна вышла из автобуса у вокзала, поправила сумку, сползавшую с плеча, и плотнее запахнула ворот старого драпового пальто. Холод забирался под шарф, цеплялся за запястья, просачивался в рукава и оттуда, казалось, прямо полз к сердцу. Через дорогу, возле пригородных касс, уже торговали пирожками. Горячее масло, капуста, влажный камень, дым от составов и кисловатый запах мокрой одежды смешивались в один тяжёлый вокзальный дух, знакомый каждому, кто хоть раз ранним утром стоял на платформе и ждал не то поезда, не то перемены в собственной жизни.
На асфальте блестели мелкие лужи. В одной, кружась от слабого ветра, плавал чей-то смятый билетик. Оксана Павловна машинально проводила его взглядом и пошла к аптеке, которая находилась напротив вокзального здания. Дома Богдан второй день шмыгал носом и ворчал на сквозняки так, словно сквозняки были живыми существами, ходили по квартире с тайным злым умыслом и именно его выбирали своей жертвой. Она обещала купить ему капли, а заодно собиралась зайти на рынок за яблоками, только рынок ещё не открылся.
Времени оставалось много. Оксана решила переждать его в вокзальном зале. Ей нравилось смотреть на людей, которые куда-то ехали. В чужих дорожных сумках, заспанных лицах, в небрежно застёгнутых куртках и торопливых шагах было что-то странно успокаивающее: все двигались, все имели направление, у всех будто была причина выходить из дома в такую промозглую рань.
У касс толпилась привычная утренняя публика: женщины с клетчатыми баулами, рабочие в тёмных куртках с потёртыми надписями, две девчонки в курточках почти до колен, худой военный с рюкзаком, несколько стариков с узлами. У боковой стены, под облупившимся плакатом с предупреждением о поездах, на длинной деревянной скамье сидел мальчик.
Он сидел очень прямо, как сидят дети, которые боятся занять лишнее место. Синяя куртка была ему велика; на рукаве белел давний потёк от неизвестного пятна. Мальчик сосредоточенно перекладывал из одной ладони в другую мелочь. Монетки звякали тихо, будто боялись привлечь к нему лишнее внимание. Он пересчитывал их снова и снова, шевелил губами, хмурился, начинал сначала.
Оксана Павловна сперва прошла мимо. На вокзалах всякого насмотришься: дети с мелочью, старухи с узелками, мужчины с пустыми глазами, женщины с чужими просьбами. Она купила капли, потом зачем-то взяла себе упаковку витаминов в яркой коробочке, хотя прекрасно знала, что забудет пить их на третий день. У дверей аптеки постояла, пряча чек в сумку, и снова взглянула в сторону скамьи.
Мальчик уже стоял у кассового окошка. Он тянулся на цыпочках, говорил кассирше что-то быстро и почти беззвучно. Женщина за стеклом, крупная, в фиолетовой кофте, качала головой и постукивала пальцем по табличке с ценами. Мальчик ещё раз что-то спросил, но ответ, видно, был тем же. Он отступил, опустил голову и вернулся к своей скамье.
Подбородок у него дрогнул. Он тут же сжал губы, выпрямился и сел так аккуратно, словно перед ним не вокзальная толпа, а школьная парта и строгая учительница. Оксана Павловна задержалась на месте. Из динамика хрипло объявили посадку на ближайшую электричку, люди сдвинулись к проходу, кто-то торопливо подхватил сумку, кто-то зашуршал пакетом. Мальчик не шелохнулся.
Она подошла к нему не сразу. Внутри у неё ещё спорили осторожность и жалость. Осторожность говорила: не вмешивайся, не бери на себя чужое. Жалость отвечала тихо, но упрямо: он же ребёнок…
