Муж выгнал жену из дома, узнав, что ей достался лишь старый участок в деревне. Сюрприз, который ждал его на следующий день

«Я бухгалтер». «Я знаю». Вересова закрыла последнюю папку.

«Поэтому и пришла». На четвёртый день Дёмин позвонил и сообщил, что заявление об определении места жительства ребёнка принято к рассмотрению. Первое заседание через три недели.

Три недели. Лариса сидела в кресле у окна с видом на реку и думала о том, что три недели — это одновременно и долго, и недолго. За три недели можно много успеть.

Или потерять. Она достала блокнот, открыла на чистой странице и написала сверху одно слово. «Приоритеты».

Под ним — два. «Артём» и «устойчивость». Остальное — следствие.

За окном темнело, река чернела. Огни на другом берегу отражались в воде длинными дрожащими столбиками. Она не чувствовала себя богатой.

Ещё не чувствовала. Этому ощущению нужно время, чтобы прижиться. Она чувствовала себя человеком, у которого есть инструменты.

Наконец-то. Правильные инструменты. Всю жизнь она работала чужими.

Теперь — своими. На восьмой день Вересова пришла в кабинет с видом человека, который обнаружил что-то неприятное, но не удивился. «Смотрите».

Она положила перед Ларисой распечатку арендных договоров по торговому зданию на улице Речников. «Здесь шесть арендаторов. Пять платят по рыночной ставке.

Мы пересматривали её два года назад. Шестой платит по ставке восьмилетней давности. Договор заключён через посредника, некое агентство «Горизонт», которое уже не существует как юрлицо.

Но платежи продолжаются. Арендатор — Кровец и партнёры». Лариса взяла лист.

Кровец. Дмитрий Олегович Кровец. Вересова произнесла имя ровно, без интонации.

«Я проверила через реестр юрлиц. Учредитель и директор в одном лице. Жена — Галина Анатольевна Кровец.

В девичестве — Зайцева». Тишина. Лариса смотрела на цифры.

Площадь склада — 380 квадратных метров. Ставка аренды по действующему договору — 800 денежных единиц за метр в год. Рыночная ставка по данному зданию и локации — 3400 денежных единиц за метр в год.

Она посчитала в уме. Быстро. Разница в год почти миллион денежных единиц.

За восемь лет — около восьми миллионов денежных единиц. Деньги, которые Кровец экономил, арендуя склад у деда Ларисы по бросовой цене через посредника, который теперь не существует. «Они знали?» — спросила Лариса.

«Что знали? Что арендодатель — мой дед». «Я думаю, нет», — сказала Вересова.

«Агентство «Горизонт» выступало как самостоятельный арендодатель. Так было оформлено юридически, хотя фактически деньги шли деду. Это был один из его способов оставаться невидимым.

Если бы Кровец знал, что арендует у Горохова, он бы уж точно не стал заключать договор через посредника». «То есть восемь лет они сидят на дедовом складе и не подозревают, что платят ему». «Именно так».

Лариса отложила бумагу. Встала. Прошла к окну.

Медленно, как ходят, когда думают. «Когда заканчивается договор?» «Через 17 дней».

«Хорошо. Пока не предпринимаем ничего. Просто фиксируем».

Вересова кивнула. Уходя, она чуть задержалась у двери. «Лариса Дмитриевна, Иван Прохорович знал об этом договоре?»

«Знал». «Значит, он специально не трогал?» «Видимо, да».

Вересова помолчала секунду. «Он держал их рядом с собой, не зная об этом. Как ниточку, за которую можно потянуть».

«Он всегда так делал», — сказала Лариса. Дверь закрылась. В деревню Малые дворики Лариса поехала в воскресенье.

Мать встретила её на крыльце, в тёплом платке, с покрасневшими глазами. Обняла молча. Нина Сергеевна была из тех людей, которые горюют тихо и долго.

Ни на показ, ни в разговорах, а просто ходят по дому немного медленнее, чем обычно, и иногда останавливаются у окна. «Ты как?» — спросила Лариса. «Разбираюсь помаленьку», — сказала мать.

«Тут его вещей на три жизни». Он ничего не выбрасывал, всё хранил. В дедовом доме пахло деревом, старой бумагой и чуть-чуть машинным маслом.

Дед любил что-то чинить. Мастерская у него была в сарае. Там стояли верстак, токарный станочек, три ящика с инструментом, рассортированным с аккуратностью, которой позавидовал бы иной хирург.

Лариса прошла по дому медленно. Трогала вещи руками, не разбирала, просто касалась. Вот его рабочее кресло у стола.

Вот стопка журналов, технический вестник за разные годы. Вот кружка с щербинкой на краю. Она помнила эту кружку с детства.

Он всегда пил из неё чай. Шкатулка стояла на её месте. То есть её не было.

Шкатулку Лариса забрала. Но то место, где она обычно стояла, в правом нижнем ящике стола, было пустым. И Лариса посмотрела на это пустое место дольше, чем на всё остальное.

«Варвара Тихоновна у себя?» — спросила она мать. «Куда идёшь?» Нина Сергеевна покачала головой.

«Ты к ней?» «Ненадолго». Соседка жила через два дома, в таком же старом доме, только чуть меньше.

Варваре Тихоновне было за восемьдесят, но держалась она прямо, ходила без палки и смотрела на всех с тем спокойным сознанием, которое бывает у людей, переживших достаточно, чтобы ничему особо не удивляться. «Жду тебя», — сказала она, открыв дверь, ещё до того, как Лариса успела постучать. «Садись.

Чай будешь?» «Буду». Они сидели за столом в небольшой кухне.

Варвара Тихоновна разлила чай. За окном был голый сад, деревья стояли чёрными, земля серой. «Ты знала?» — спросила Лариса.

«Про что именно?» «Про всё. Про гостиницу, про землю».

Старуха подумала. «Не всё. Он не рассказывал.

Он был такой человек. Но я видела». Она обхватила кружку обеими руками.

«Ещё в девяностые видела. Он куда-то ездил, что-то покупал, какие-то люди к нему приезжали. Немного, но приезжали.

Потом всё это стихло. Он стал вообще тихим». «Я у него один раз спросила.

«Ваня, ты чем живёшь, кроме огорода?» Он сказал: «Работай». Я больше не спрашивала».

«Про Зайцевых он тебе говорил что-нибудь?» Варвара Тихоновна подняла взгляд. В её глазах что-то изменилось, стало более сосредоточенным.

«Говорил», — сказала она. «Однажды, давно». Пауза.

«В девяносто четвёртом году кто-то поджёг его машину. Ночью, у дома. Он выжил, был не в машине.

Но машина выгорела дотла». Лариса поставила кружку. «Он знал, кто?»