Мы смеялись, когда 52-летняя свекровь заперлась в комнате с 22-летним парнем. Сюрприз, который ждал нас после взлома двери
— прошептала Клава.
Зоя Матвеевна покрутила пальцем у виска. Совсем рехнулся. Ради квартиры. Женился на старухе, подождёт пару лет, и вся жилплощадь его.
Она бы ещё много чего сказала, но тут из окна четвёртого этажа послышался звук. Негромкий, сдавленный. Мужской. Парень плакал.
Потом стало тихо. Потом шелест. И вдруг дребезжащий старушечий голос произнёс всего одно слово. Тихо. Так тихо, что если бы не открытая форточка и не зимняя тишина двора, ни одна живая душа его бы не услышала.
Но Клава услышала. И от этого слова у неё по спине прошёл холод, хотя она и не поняла, почему.
В маленьком городке Береговом, в ста километрах от областного центра, на улице Труда стояло двухэтажное здание из жёлтого кирпича с табличкой «Дом малютки №3». Краска на ней облупилась ещё в девяностых.
Зимой 2003 года здесь жили 42 ребёнка при нормативе в 28. Кроваток хватало, но располагались они так тесно, что воспитательницы ходили между ними боком. Манная каша на завтрак, суп с макаронами на обед, кефир на ужин.
И тишина. Странная, глухая тишина, которая бывает только там, где маленькие дети научились не плакать.
Данилка Рябцев попал сюда новорождённым, мать неизвестна. В графе «отец» — прочерк. В графе «особые отметки» карандашом дописано: «тихий».
Он действительно был тихий. К двум годам другие дети орали, дрались за игрушки, заливались рёвом, а Данилка молчал. Сидел в углу кроватки, смотрел своими огромными тёмными глазами и молчал. Не потому что не умел кричать, а потому что рано понял: на крик никто не придёт.
Днём работала Жанна Аркадьевна, крупная женщина с вечно недовольным лицом и голосом, от которого дети вздрагивали даже во сне. А ночную смену уже семь лет бессменно брала Валентина Борисовна Кудрина. Пятьдесят лет. Невысокая, полноватая, с круглым лицом и руками, которые всегда пахли детским кремом и овсяным печеньем.
Незамужняя. Своих детей не случилось. Мать болела, отец погиб на заводе, потом мать слегла окончательно, и Валентина ухаживала за ней до последнего дня.
Когда мать ушла, Валентине было 43. Она пришла в дом малютки, потому что не умела жить без кого-то, о ком нужно заботиться. Жанна Аркадьевна считала её блаженной:
