Мы смеялись, когда 52-летняя свекровь заперлась в комнате с 22-летним парнем. Сюрприз, который ждал нас после взлома двери
Данил начал искать. Сначала по адресу. Здание снесли ещё в 2008-м, построили торговый центр. Архив передали в отдел образования. Данил написал заявление, ответ пришёл через два месяца: «Информация о бывших сотрудниках не подлежит разглашению».
«Пойдём по людям», — подумал он и написал в группу выпускников детских домов Берегового.
«Ищу Валентину Борисовну Кудрину», — ответила одна женщина. «Кажется, помню, добрая была, кормила нас. Куда делась, не знаю». И всё.
Потом начались походы по архивам, паспортные столы, адресное бюро. Фамилия Кудрина нередкая, в области 11 человек. Данил проверил всех. Четверо мужчин, три женщины, но слишком молодые. Две подходящего возраста, но не те. Остались две, с которыми он не мог связаться.
Данил работал. Варил трубы на стройках, на заводах, на частных объектах. Шов у Рябцева был как машинный, его ценили. Предлагали бригадирство — отказывался. Деньги почти не тратил, жил в той же комнате, где на полке между каской и банкой кофе сидел зайчик.
Пуговичные глаза потускнели, лаванда выдохлась, но Данил не расставался с ним. Это был единственный предмет в его жизни, который кто-то сделал специально для него. Раз в месяц в свой единственный выходной ехал куда-нибудь искать.
Прорыв случился, когда Данилу было 23. На стройке работал Костя, электрик. Парень чуть постарше, с рыжей бородой и привычкой разговаривать со всеми, включая стены. Единственный человек, которого Данил мог назвать другом, не потому что они были близки, а потому что Костя не обижался на молчание.
Просто садился рядом в обеденный перерыв, болтал про жену, про дочку, про футбол, а Данил слушал. Однажды Данил рассказал ему, обрывками, про дом малютки, про женщину с печеньем, про зайчика, про пять лет поиска.
Костя перестал жевать.
— Слушай, моя жена, Лена, работает в центре административных услуг. У них есть адресная база. Служебная, не интернет. Формально она не имеет права, так что мы этот разговор не вели. Но спросить можно.
Через неделю Костя пришёл с листком.
«Кудрина Валентина Борисовна, 1952 года рождения. Снята с регистрации в 2020-м. Направление в дом-интернат для престарелых «Кедровый Бор», посёлок Сосновка, соседняя область».
— Она жива. И она в доме престарелых. В четырёхстах километрах.
— Спасибо, — сказал Данил. Это был самый длинный и самый искренний монолог, который Костя от него слышал.
В субботу в пять утра он сел в старенькую легковушку и поехал. Четыреста двадцать километров. Трасса пустая, октябрь, рассвет поздний, голые деревья вдоль обочины. Он не включил радио.
Ехал в тишине. Думал. Двадцать два года. Что, если она не помнит? Что, если ей всё равно? Этот последний вопрос жёг сильнее всех.
Дом-интернат оказался трёхэтажным зданием из бежевого кирпича за забором с соснами. «Кедровый бор». Хотя кедров не было. Только сосны и одна берёза у входа.
На проходной — женщина в синем халате.
— К Кудриной, Валентине Борисовне.
— Родственник?
