Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

— Я вернусь, — сказал я.

Романчук смотрел на меня несколько секунд. Не убеждал, не спорил. Такие решения не принимают за другого.

— Тогда до семи, — произнес он. — Что бы ни произошло, это должно выглядеть как внутренний конфликт заключенных. Никаких признаков службы, никаких лишних демонстраций. Понимаешь почему?

Я понимал. Если мое настоящее прошлое попадет в отчеты раньше, чем Куратор успеет оформить защиту, нитка уйдет туда, где ее ждут. А там, где ее ждут, найдут не только меня.

Я вернулся в барак около половины шестого. Лег на шконку, закрыл глаза и пролежал до подъема, изображая сон. Когда прозвучала команда, я поднялся вместе со всеми, умывался, одевался, двигался в общем ритме. Барон выглядел спокойно. Он разговаривал с Дедом о чем-то будничном, будто утро ничем не отличалось от других. Но спокойствие опытного человека не всегда означает неведение. Иногда это просто маска, которую надевают до первого удобного удара.

На завтрак мы пошли строем. Павло шел рядом со мной с небольшой сумкой личных вещей. Ее подготовили к этапу накануне. Он держал ее обеими руками, слишком крепко, будто в ней было не белье и документы, а вся оставшаяся жизнь.

— Когда зайдем в столовую, — тихо сказал я, не поворачивая головы, — держись рядом. Что бы ни случилось, не беги.

Он глянул на меня, но вопроса не задал.

Мы уже подходили к столовой, когда справа, со стороны хозяйственного двора, появилось движение. Дед вышел из-за угла здания. Рядом с ним шел крупный мужчина лет тридцати с паутиной, вытатуированной на шее. Позже я узнал его прозвище — Краб. Тогда было достаточно видеть, как они идут: быстро, прямо к нам, без желания разговаривать.

Барон, значит, решил не ждать столовой. Возможно, заметил лишних сотрудников у административного корпуса. Возможно, просто не доверял мне до конца. У меня было десять секунд.

— За спину, — сказал я Павлу. — Стоять. Молча.

Он отступил на шаг, прижимая сумку к груди.

Дед подошел первым и попытался оттолкнуть меня плечом, одновременно хватая Павла за рукав. Я не стал сопротивляться силой. Сила против силы — это шум. Я дал его движению пройти мимо, направил руку в сторону и сделал короткий шаг вперед. Дед сам потерял равновесие, оказавшись спиной ко мне, и на мгновение застыл в нелепой позе человека, который толкнул дверь, а за ней не оказалось пола.

Краб ударил сразу. Его кулак шел к голове, широко, тяжело, с уверенностью человека, привыкшего, что другие от такого удара закрываются лицом и падают. Я ушел под углом. Не красиво, не зрелищно — просто вышел из траектории. Его собственный вес потащил его вперед. Я добавил направление, и Краб врезался плечом в кирпичную стену столовой, после чего сел на землю, хватая воздух ртом…