Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

В кабинете медсанчасти горела одна настольная лампа. Ее свет лежал на столе желтым кругом, а углы комнаты оставались темными. Галина Мироновна сидела у шкафа с картами. Рядом с ней был мужчина в форме полковника внутренней службы. Я его не знал.

Он посмотрел на меня внимательно и сказал:

— Сапсан. Давно не виделись.

Позывной ударил по памяти сильнее, чем по ушам. Два года я не слышал его вслух. Здесь, в колонии, среди чужих фамилий и глухих стен, это слово прозвучало почти невозможным.

Полковник представился Андреем Романчуком, заместителем регионального управления исполнения наказаний. Говорил он быстро, без лишней важности. Времени не было.

Бумаги, найденные в кладовой Решалы, уже попали к следователям. Среди них оказались копии материалов по делу Тараса и документы, связывающие это дело с более широкой схемой давления на свидетелей внутри исправительных учреждений. В этой же схеме всплывал человек, который в 2015 году организовал мое дело. Тот самый высокий кабинет. Те самые посредники. Та же грязь, только глубже, чем мы думали.

Барон оказался не просто барачным хозяином. Он был внутренним исполнителем. Через таких, как он, людей ломали до суда, заставляли менять показания, уничтожали бумаги, передавали угрозы. Снаружи заказывали, внутри исполняли.

— Куратор получил твой сигнал вчера вечером, — сказал Романчук. — Проверка начнется сегодня в семь. Этап Луценко отменен. Его официально переведут в отдельное помещение под охрану, документы изымут протоколом. В колонию входят люди из регионального управления и центральной группы.

Я посмотрел на часы. До семи оставалось около полутора часов.

— До начала проверки Барон ничего не знает, — продолжил полковник. — Но он может почувствовать движение. Если решит, что его обложили, попробует убрать следы. В том числе Луценко. Особенно Луценко.

— Что предлагаете?

Романчук сложил руки на столе.

— Первый вариант: выводим тебя сейчас. Карантин, медпоказания, подозрение на инфекцию. До завтрака сидишь отдельно, проверка проходит без тебя. Безопасно. Второй: возвращаешься в барак и остаешься рядом с Луценко до начала операции. Для Барона ты сейчас почти свой, человек, которому он поручил дело. Если они дернутся раньше семи, ты будешь единственным, кто сможет оказаться рядом без подозрений.

Галина Мироновна молчала. Лампа тихо гудела. За дверью кто-то прошел по коридору, подошвы коротко скрипнули и стихли.

Безопасный выход был настоящим. Не теоретическим, не красивым. Меня могли вывести, спрятать, прикрыть документами. Через полтора часа все решали бы другие люди. Но полтора часа в бараке Барона — это целая жизнь. За это время можно заставить человека подписать отказ, можно выбросить бумаги, можно устроить «падение», которое потом годами будет значиться несчастным случаем…