Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

Глядя на Павла через сетку, я неожиданно вспомнил Марту.

Ей было девятнадцать. Она училась в медицинском училище в большом городе, собиралась стать фельдшером, как когда-то ее мать. Оксана погибла в аварии семь лет назад, и с тех пор Марта стала для меня тем единственным человеком, ради которого я мог выдержать почти все. В официальной версии ее отец умер два года назад при несчастном случае на учениях. Ей выдали документы, выплату, соболезнования, правильные слова. Она похоронила меня, не зная, что в могиле лежит не я, а необходимость сохранить ее жизнь.

Связи с ней у меня не было. Это было одним из условий. Любое письмо, любой звонок, любой намек могли протянуть нитку от Назара Литвиненко к человеку, которого слишком многие хотели считать мертвым. А нитка к Марте значила бы угрозу для нее. Такие, как тот чиновник в высоком кресле, не останавливаются перед чужими детьми. Я видел это раньше. Видел достаточно, чтобы больше не проверять.

Куратор передал мне только одну фотографию. Снимок был сделан издалека, на улице, без ее ведома. Марта шла по парку с подругой, смеялась и держала в руке мороженое. Обычная карточка, которую при обыске можно принять за вырезку из журнала. Я хранил ее среди личных мелочей и каждый вечер смотрел несколько секунд перед сном. Не больше. Долго смотреть было опасно: можно было забыть, зачем продолжаешь молчать.

Павло не был похож на Марту лицом. Но в его одиночестве было то же самое: человек оказался в центре чужой войны, не имея ни оружия, ни защиты, ни понимания, почему именно его выбрали мишенью. Я стоял у сетки и считал дни. До перевода из карантина оставалось около десяти, если все пойдет по правилам. Если Барон решит ускорить — меньше.

За эти дни я узнал еще несколько важных вещей. Омельченко вел журнал перемещений и заранее сообщал Решале, кого куда переводят. Дед по вечерам устраивал в умывальной «беседы» с теми, кто, по его мнению, неправильно вел себя днем. Камера в дальнем углу умывальной не работала уже давно. Тур каждый вечер около девяти выходил курить к углу барака, становился спиной к стене и лицом к открытому двору. Хорошая привычка для бойца. Плохая для человека, который не знает, что за ним наблюдают.

Кладовая Решалы находилась в торце швейного цеха. Там хранились запрещенные вещи, прошедшие через Омельченко. Рядом шла труба теплоснабжения, плохо закрепленная в месте прохода через стену. Между трубой и кладкой оставался узкий зазор. Если знать о нем, через него можно было передать небольшой предмет или спрятать то, что не должно попасться при поверхностном осмотре.

И еще я понял Данило. Он не был предан Барону. Он боялся. Причем боялся не только побоев, а того, что однажды его заставят сделать шаг, после которого назад уже не вернуться. В этом страхе у него еще сохранялось что-то живое…