Одинокая пенсионерка всю зиму выхаживала раненого хищника. Сюрприз, который ждал ее у порога
Вот там волк и дернулся, но не на нее, а от боли. Она быстро убрала руку и поняла, что проблема именно там. Еще три вечера ушло на то, чтобы он позволил ей снова прикоснуться.
На пятый она увидела рану лучше. Под мехом на плече был воспаленный нарыв, а внутри, похоже, сидела дробина. Прасковья Ильинична поняла, что если ее не вынуть, зверь к весне может просто не дотянуть.
И тогда старуха, прожившая почти восемь десятков лет и давно уже ни перед кем не отчитывавшаяся, решилась на то, что со стороны показалось бы чистым безумием. Она решила лечить волка. На следующий день она сходила к Алене, бывшей медсестре, которая теперь жила через три дома и лечила в деревне все подряд, от простуды до занозы в пальце, потому что до больницы далеко, а скорая зимой приезжает не всегда.
Прасковья Ильинична не стала говорить правду. Сказала, мол, у козы старой в плече, наверное, абсцесс, и спросила, чем промыть бы. Алена дала ей шприц без иглы, пузырек хлоргексидина, кусок марли и строго велела не дурить.
Прасковья Ильинична вернулась домой, разложила все на столе и долго смотрела на эти простые вещи, будто те были хирургическим инструментом перед большой операцией. Вечером, когда волк пришел, она снова подмешала в еду немного настойки, а потом еще немного. Когда глаза у зверя стали чуть тяжелее, когда движения замедлились, она, сама не веря, что делает это по-настоящему, подошла, опустилась на колени прямо в снег и дрожащими пальцами раздвинула шерсть на плече.
Волк низко зарычал. Она остановилась. «Только не сейчас, потерпи», — подумала она.
Сердце било в висках так, что мир вокруг почти исчез. Осталась только темная шерсть, горячая воспаленная кожа под пальцами и этот глухой, рокочущий звук в волчьей груди. Прасковья Ильинична намочила тряпицу, осторожно промыла рану.
Волк рывком повернул голову, и жутко близко оказались клыки, желтые глаза, теплый пар из пасти. Старуха почувствовала запах крови, мяса, дикого зверя и леса. От этого запаха у любого другого, может, подогнулись бы ноги.
Но Прасковья Ильинична вдруг очень ясно подумала, что умирать все равно когда-то придется. А если уж так, то лучше в снегу с правдой в руках, чем на теплой лавке, прожив еще десять лет впустую. Она продолжила и увидела дробину.
Маленький темный шарик сидел у края нарыва, почти под кожей. «Ну вот ты где, гадина!» — пробормотала она. Пальцы не слушались, а щипцов у нее не было.
Она взяла старый пинцет, который когда-то берегла для заноз, и аккуратно по миллиметру подцепила край. Волк дернулся так резко, что она думала, всё, сейчас конец. Но он только рванул лапой снег и зарычал сильнее.
А через секунду дробина вышла, совсем крошечная. Прасковья Ильинична уставилась на нее в своей ладони и вдруг почувствовала такую ярость, что на глазах выступили слезы. «Это ж надо», — прошептала она.
Она промыла рану еще раз, наложила мазь, прижала марлю. Перевязать толком, конечно, не получилось, ведь кто же волку повязку даст намотать, но главное было сделано. Когда она отстранилась, волк тяжело поднялся, пошатнулся, отошел на два шага и обернулся.
И в этот раз взгляд у него был уже совсем другим. Не домашним, нет, и не благодарным, но глубоким, странно спокойным, будто между ними прошла какая-то невидимая черта, за которой оба поняли про другого слишком много. После этого волк не появлялся три дня.
Прасковья Ильинична места себе не находила. Вставала ночью, выходила во двор, звала шепотом, ругала себя за глупость, за старое сердце, за то, что опять влезла туда, где человеку делать нечего. На четвертый день он пришел.
Шел уже заметно ровнее, все еще хромал, но в движении появилась прежняя волчья упругая сила. Шерсть на морозе поднялась дыбом густым серым воротником, а глаза смотрели яснее. Он съел еду, потом неожиданно не ушел сразу, а лег в снег у сарая, положив голову на лапы.
Так он пролежал несколько минут, пока Прасковья Ильинична стояла в дверях. «Ну что, полегчало?»
