Оля помогла незнакомой бабушке в аптеке и получила совет, который ночью оказался совсем не случайным

В аптеке стоял душный, усталый воздух — тот самый, который появляется к вечеру, когда за день через помещение проходят десятки людей, и каждый приносит с собой холод улицы, запах мокрой ткани, тревогу и нетерпение. Леся то и дело поглядывала на часы над кассой. Рабочая смена закончилась уже давно, а ей ещё нужно было забрать Марка из продлёнки, забежать домой, поставить ужин и хотя бы немного привести квартиру в порядок до возвращения мужа. Назар в последние месяцы приходил поздно, почти всегда молчал, а любое неосторожное слово могло обернуться тяжёлой паузой или раздражённым взглядом. Леся не хотела новых ссор. Она вообще уже давно старалась жить так, чтобы не задевать его лишний раз.

Очередь двигалась еле заметно. Впереди, у самого окошка, стояла маленькая пожилая женщина в старом пальто с вытертыми рукавами. Она долго перебирала в кошельке монеты, складывала их на ладони, снова пересчитывала, и от этого бесконечного шороха у Леси сжималось сердце. Женщина краснела всё сильнее, словно была виновата перед всем миром за то, что ей не хватило денег на лекарства.

— Простите, доченька, — сказала она провизору тихо, почти шёпотом. — Можно что-нибудь убрать? Мне чуть-чуть не хватает.

Леся машинально посмотрела на выложенные на прилавок упаковки. Там не было ничего лишнего: капли для сердца, таблетки от давления, недорогие успокоительные. Не прихоть, не запас «на всякий случай», а простая необходимость, без которой пожилые люди иногда боятся оставаться на ночь одни.

— Сколько нужно добавить? — спросила Леся, доставая кошелёк раньше, чем успела подумать.

Провизор назвала сумму. Небольшую — такую, которую Леся сама могла бы потратить на булочки к чаю и забыть. Но для старушки эта сумма, судя по её растерянным пальцам, была целой пропастью.

— Я доплачу, — сказала Леся и положила купюру на стойку.

Пожилая женщина обернулась. У неё были светлые, почти прозрачные глаза, будто выцветшие от долгих лет ожидания и бессонных ночей. В этих глазах не было беспомощной старческой мутности — наоборот, взгляд оказался удивительно ясным, только глубоко-глубоко в нём лежала такая печаль, что Леся невольно опустила ресницы.

— Спасибо тебе, милая, — произнесла старушка. — Пусть добро к тебе вернётся.

Она забрала пакет с лекарствами, но не ушла. Постояла у двери, словно собиралась с силами. Леся расплатилась за витамины для Марка и мазь, которую просил Назар, сунула всё в сумку и поспешила на улицу. У входа старушка ждала её, кутаясь в пальто.

— Подожди, доченька.

Леся остановилась. В первый миг ей стало неловко: вдруг женщина хочет вернуть деньги? Но старушка подошла так близко, что от неё пахнуло сухими травами, нафталином и старой бумагой — запахом, от которого почему-то вспомнился детский шкаф у бабушки.

— Ты ведь Леся, жена Назара? — спросила она негромко.

Сердце у Леси ударило неприятно, резко. Она крепче сжала ручки сумки.

— Простите… откуда вы знаете?

Старушка не ответила. Лицо её стало сосредоточенным, почти строгим. Она наклонилась к Лесе и прошептала возле самого уха:

— Когда муж уснёт, не гаси свет в коридоре. Слышишь? Сегодня ночью оставь его гореть.

Леся отступила на шаг.

— Что? Почему?

— Просто сделай, как сказала старая женщина. А когда поймёшь зачем — найдёшь меня. Дом семнадцать на старой центральной улице, квартира четыре. Варвара Степановна.

И, не дав Лесе ни переспросить, ни возмутиться, старушка повернулась и зашаркала прочь. Маленькая, сгорбленная, почти потерянная среди вечерней толпы, она быстро дошла до угла и исчезла. Леся ещё некоторое время стояла у аптеки, прижимая к груди сумку с покупками. Люди проходили мимо, кто-то задел её плечом, кто-то торопливо извинился, а она смотрела туда, где растворилась странная незнакомка, и не могла решить, что это было — случайная старческая причуда, злой розыгрыш или предупреждение, от которого почему-то холодело внутри…