Он хотел сделать дочери сюрприз, но вместо радости столкнулся с картиной, которую невозможно было забыть

Когда-то, читая эти строки, Мирон плакал от жалости к себе. Ему казалось, что жена предала его память, исказила его любовь, не оценила того, как много он делал. Сейчас он снова почувствовал слёзы, но они были другими. Без обиды. Без попытки оправдаться. В них был стыд, позднее понимание и страх не успеть исправить хотя бы то, что ещё можно.

Машина остановилась у обочины. Мирон назвал адрес недорогой гостиницы. Номер достался маленький, с узкой кроватью, тонкими стенами и мутным окном, за которым до утра шумели чужие машины. Он не спал. Снял пальто, но так и не разложил вещи. Несколько раз подходил к раковине, умывался холодной водой, возвращался на кровать и снова брал телефон. В такие часы человек начинает торговаться с собой: ещё десять минут, ещё один звонок, ещё одна попытка придумать план. Но плана без Дорошенко и свидетелей не было. Он сидел на краю кровати с телефоном в руках и ждал, чувствуя, как бездействие превращается в пытку.

Он представлял Олесю в той комнате. Не знал, дали ли ей очередной укол, заставили ли проглотить таблетки, слышит ли она смех снизу, верит ли снова, что отец мёртв. Каждая минута казалась потерянной, хотя разум подсказывал: поспешность может убить её быстрее, чем яд.

Телефон зазвонил вечером следующего дня. Номер не определился.

— Мирон Андреевич, — сказал Дорошенко. Голос был напряжённым. — Я нашёл Оксану. Она согласна говорить, но только с вами. Меня считает человеком Станислава.

— Где?

— Сегодня в девять. Она каждый вечер выходит за продуктами. Ей разрешают только такие короткие отлучки. Старый рынок в центре, третий ряд, овощной павильон. Серое пальто, синий платок.

Мирон записал всё на клочке гостиничного блокнота.

— Есть ещё. Мой знакомый поднял дело Галины, второй жены. Официально там всё чисто, но нашлась черновая запись показаний домработницы. В протокол её не внесли.

— Что она говорила?

— Видела, как Станислав заходил к жене незадолго до смерти, а потом вышел с пустым флаконом. На следующий день свидетельница отказалась от слов, сказала, что ошиблась. Следователь вскоре получил повышение и уехал.

Мирон сжал телефон.

— Этого хватит?

— Нет. Но если Оксана подтвердит схему, если появится анализ крови Олеси, дело можно сдвинуть. Главное — получить доказательства того, что ей вводят не те препараты, которые указаны в рецептах.

После звонка Мирон открыл дорожную сумку. Внутри, под бельём, лежала медицинская укладка, которую он возил по старой привычке: шприцы, ампулы, перевязочные материалы, несколько препаратов, оставшихся после службы. Он проверил замки, переложил всё нужное ближе к верхнему карману. Не знал, что понадобится, но врачебная память уже собирала возможные варианты.

На рынок он приехал заранее. В это время торговцы закрывали лотки, сворачивали клеёнки, пересчитывали мелкие купюры. Запах сырого картофеля, укропа и гнилых ящиков висел под навесами. Мирон встал у овощного ряда и сделал вид, что выбирает лук.

Оксана появилась ровно в девять. Невысокая женщина лет пятидесяти пяти, с усталым лицом и глазами, в которых страх давно стал привычкой. Серое пальто было застёгнуто до подбородка, синий платок закрывал волосы. Она остановилась рядом, перебирая морковь, и не посмотрела на Мирона.

— Я отец Олеси, — тихо сказал он. — Вы просили встречи.

Женщина вздрогнула всем телом.

— Не здесь, — прошептала она. — За павильоном есть двор. Идите первым.

Мирон прошёл между лотками в тёмный проход и вышел во двор, заваленный деревянными ящиками. Через минуту Оксана появилась следом, оглянулась по сторонам, прижала сумку к груди.

— У меня мало времени, — сказала она быстро. — Если задержусь, он заметит.

— Расскажите всё, что знаете.

Оксана прислонилась к сырой стене. По лицу было видно: она несёт эти слова в себе давно и боится, что, выпустив их, уже не сможет вернуться к прежнему молчанию.

— Я работаю у них пять лет. Пришла ещё при Ксении. Она была совсем молодая, добрая, смеялась всё время. Первые месяцы Станислав носил её на руках, цветы дарил, смотрел так, что все умилялись. Потом она начала меняться.

— Как?

— Забывала простые вещи. Могла остановиться посреди фразы и не вспомнить, о чём говорила. Засыпала за столом, путала дни. Он говорил, что она переутомилась, что ей нужен покой. Потом начались страхи. По ночам кричала, будто кто-то ходит в стенах. Отказывалась есть, говорила, что еда отравлена.

Оксана сглотнула.

— Врач назвал это психозом. Таблетки давал ей Станислав лично. Утром и вечером. Никому не доверял. Все говорили: какой заботливый муж. А ей становилось хуже.

— Потом её увезли?

— Да. В закрытую клинику. Он плакал при людях, когда подписывал бумаги. А вечером устроил ужин для друзей. Я слышала, как он сказал в телефон: «Дело закончено». И засмеялся…