Он обнаружил невесту в чаще едва живой, но больше всего его потрясло её тихое предупреждение

Лариса смотрела на пустую кружку, стоявшую перед ней.

— Ты меня ненавидишь?

Тарас прислушался к себе и с удивлением не нашёл прежней ярости.

— Уже нет. Все эти годы я сердился в основном на себя. Думал, что оказался недостаточно хорош, не удержал тебя, не заметил какой-то собственной вины. Ты говорила, что тебе тесно, а я слышал лишь то, что хотел услышать.

Лариса невесело улыбнулась. Она признала, что изменяла, лгала и ушла, не дав ему честного объяснения. Тарас не сделал ничего, за что должен был наказывать себя одиночеством.

— Я не приходила раньше, потому что боялась, что ты простишь, — сказала она. — Твоё прощение оказалось бы тяжелее ненависти.

Она была уверена, что за нападение на Марину ей придётся отвечать. Павел мог нанять хороших юристов и добиться более мягкого решения, но полностью стереть случившееся уже не удастся. Лариса произносила это почти спокойно, словно последствия относились к чужой женщине.

Перед уходом она сказала ещё одну странную вещь. Данил не был сыном Тараса, однако с возрастом всё сильнее становился на него похож — движениями, взглядом, тем, как молчал, когда не находил слов. Иногда Ларису это пугало.

— Может, дети запоминают не только кровь, — тихо добавила она. — Я сама не знаю. Если когда-нибудь сможешь, поговори с ним просто как с человеком. Богдан болен, я, возможно, надолго исчезну из его жизни, а Павел умеет решать проблемы, но не умеет утешать. Данилу понадобится кто-то рядом.

Тарас не обещал, лишь медленно кивнул. Лариса поднялась и уже у двери повторила слова, сказанные в день разрыва:

— Ты хороший человек.

Тогда он услышал в них упрёк своей простоте. Теперь понял: это было признание разницы между ними. Лариса уходила по тропе прямо, ни разу не обернувшись, а Тарас смотрел вслед и вместо старой боли ощущал непривычную лёгкость.

На поляне Марина и Данил тихо разговаривали возле машины. Он не пытался разобрать слова: некоторые признания выдерживают только тех, кому принадлежат. Тарас сел на ступень, слушая далёкую кукушку, и впервые позволил себе рассмотреть прошлое без желания что-либо исправить.

Со дня её ухода он задавал один и тот же вопрос — что сделал неправильно. Ответ оказался проще и горше всех придуманных версий: он не был виноват. Лариса с самого начала выбирала другую жизнь, а он не замечал этого, потому что слишком хотел верить в свою.

Несколько дней Тарас успел считать Данила обретённым сыном и теперь узнал, что ошибся. Однако пустота не вернулась. У него уже была дочь, настоящая, родная Оксана, которой он не звонил четыре месяца.

После смерти матери Оксаны, когда девочке было одиннадцать, Тарас растил её как умел. Научил грести, читать лесную карту, чинить мотор и различать следы зверей, но не сумел говорить о страхе, одиночестве и утрате. В четырнадцать между ними словно выросло прозрачное стекло. Оксана уехала учиться в семнадцать, осталась работать в городе и приезжала всё реже.

Они созванивались раз в месяц, обсуждали погоду и работу, избегая всего важного. Тарас оправдывал молчание занятостью дочери, хотя на самом деле боялся вопросов, на которые не умел отвечать. Теперь впервые появилось не готовое объяснение, а желание говорить честно.

Он нашёл номер Оксаны и нажал вызов.

— Папа? — отозвалась она на третьем гудке. — Что-то случилось?

— Ничего плохого. Я просто давно не звонил тебе без повода. Может, приедешь на выходные? Покатаемся на лодке, сходим к дальнему берегу. Лес сейчас особенно красивый.

После долгой паузы Оксана спросила, хорошо ли он себя чувствует: голос отца казался ей непривычным. Тарас признался, что за последние дни произошла длинная история и она заставила его понять, как много разговоров он отложил.

— Значит, ты зовёшь меня просто поговорить?

— Да, Оксан. Без причины и без срочного дела.

На другом конце стало тихо. Тарас догадался, что дочь плачет и старается не выдать себя.

— Я приеду в субботу, — наконец сказала она. — Привезу пирожки с капустой, такие, как делала мама.

— Буду ждать.

Завершив звонок, Тарас положил телефон рядом и закрыл глаза. Он не мог вернуть прожитые годы, зато впервые сделал шаг к человеку, который всё это время ждал от него не объяснений, а простого приглашения домой…