Неблагодарный СЫН сдал дом с угасающей матерью

Богдан расчётливо подселил к своей старой матери бывшую заключённую, надеясь, что суровая уголовница быстро избавит его от родительницы и откроет путь к наследству. Спустя пять лет он вернулся в деревню с оценщиком, уже мысленно пересчитывая хрустящие купюры от продажи опустевшего участка. Мужчина толкнул тяжёлую деревянную калитку, ожидая увидеть гнилые доски и заросший крапивой двор, но внезапно застыл на месте.

Тяжёлая телефонная трубка скользила во влажной ладони.

Богдан судорожно вытер свободную руку о сукно дешёвых брюк, оставляя на ткани тёмный след. На другом конце провода короткие гудки казались ритмичными ударами молотка по наковальне.

— Да, Анатолий Петрович, как скажете, Анатолий Петрович. На данном этапе мы полностью пересмотрим стратегию, — скороговоркой выпалил он в пластиковый динамик, хотя тесть уже бросил трубку. Связь оборвалась.

В душном кабинете повисла густая тишина, нарушаемая лишь утробным гудением пузатого монитора. Шёл 2003 год. Город за окном дышал осенней гарью и выхлопными газами старых иномарок.

Богдан расслабил узел шёлкового галстука, который врезался в шею, словно удавка. Жёсткий накрахмаленный воротничок натёр кожу до красноты. На столе завибрировал мобильный телефон.

Громоздкий, тяжёлый, с выдвижной антенной. На туском зеленоватом экране высветилась мать. Резкий звук полифонической мелодии ударил по натянутым нервам.

Богдан поморщился. В горле встал ком глухого раздражения. Он нажал кнопку отбоя.

Через три секунды аппарат зажужжал снова, настойчиво сдвигаясь по гладкой столешнице к краю.

— Ну что ещё? — рявкнул он, прижав аппарат к уху.

— Богданчик, сынок…

Голос Галины Степановны дрожал, пробиваясь сквозь треск радиопомех.

— Ты бы приехал на выходные. Яблонька наша, антоновка, совсем сгнила от дождей. Рухнуть может на крышу. Сосед просит двести за то, чтобы спилить. А где ж я возьму до пенсии?

— Мама, я работаю. У меня закрытие квартала, — Богдан перебил её, чеканя каждое слово. — Какие яблони? Выбрось ты эти глупости из головы. Целесообразно нанять специалиста, я переведу деньги на сберкнижку.

— Да не в деньгах дело, кровиночка. Тоскливо мне одной в пустом доме. Соседки на почте спрашивают, как ты там в столицах. А я и не знаю, что сказать.

— Скажи, что я большой начальник. Всё. Не звони мне сюда больше в рабочее время, Анатолий Петрович ругается.

Богдан бросил телефон на стол. Пластик жалобно стукнул о полированное дерево.

Людмила, его жена, требовала на зиму норковую шубу и поездку за границу, чтобы утереть нос подругам. Тесть требовал невыполнимых показателей от отдела продаж, откровенно издеваясь над зятем. А мать… Мать тянула его обратно в вязкую деревенскую грязь родных мест, от которой он так отчаянно пытался отмыться.

Каждая её фраза, каждое протяжное провинциальное словечко вызывали у него глухую ярость. Ему казалось, что от его костюма до сих пор несёт печным дымом и навозом, хотя он уехал из деревни 10 лет назад. Богдан вышел из кабинета в длинный коридор, где уборщица возила влажной тряпкой по вытертому линолеуму.

Пахло хозяйственным мылом и влажной пылью. В углу над аппаратом с газированной водой бормотал телевизор. Шёл выпуск вечерних криминальных новостей.

На экране мелькали серые щербатые стены исправительной колонии. Диктор монотонно вещал: «Женщинам, покинувшим места лишения свободы, адаптироваться в обществе в разы сложнее. Отторгнутые семьями, они часто оказываются на улице, готовые на самую тяжёлую работу — за кусок хлеба и крышу над головой. Многие озлоблены и возвращаются к маргинальному образу жизни». Богдан замер.

Взгляд зацепился за бегущую строку внизу экрана. В голове словно тумблер щёлкнул, мгновенно выстраивая холодную расчётливую схему. Галина Степановна жила в крепком бревенчатом доме.

Участок — тридцать соток, рядом полноводная река, хвойный бор. Земля в деревне с каждым годом дорожала, городские дельцы активно скупали территории под дачи. Если бы матери не стало или если бы она перебралась в дом престарелых, он мог бы выгодно продать усадьбу.

Вырученных от продажи тысяч с лихвой хватило бы и на шубу Людмиле, и на новую иномарку, чтобы пустить пыль в глаза презрительному тестю. Но мать вцепилась в свой огород мёртвой хваткой. Что, если подселить к ней такую вот беспризорную уголовницу — грубую, сломленную, потерявшую человеческий облик — под видом заботы?

«Смотри, мама, какую помощницу я тебе нашёл». Старушка просто не выдержит такого соседства. Либо сама сбежит, роняя тапки, в социальную палату, либо слабое здоровье не перенесёт постоянных скандалов и грязного быта…