Он посадил жену в тюрьму и забрал всё имущество. Но судьба нанесла ему ЖЕСТОКИЙ удар

Наконец-то что-то, за что можно зацепиться в этой бесконечной серости. Санчасть занимала отдельное крыло. Две комнаты с облупившейся краской, старая кушетка, шкаф с остатками лекарств и бинтов.

За столом сидел немолодой врач по фамилии Савченко, лет шестидесяти, с дрожащими руками и лицом человека, который давно махнул на все рукой. От него пахло перегаром. Не вчерашним, а свежим.

Будто он только что пропустил стопку где-то в подсобке. — А значит, ты та самая фельдшерица с лесного участка? — проворчал он, не поднимая головы от журнала. — Думаешь, тут как в больнице будет? Забудь, тут один бардак.

Анна промолчала, повесила халат на крючок. Савченко покосился на нее, махнул рукой. — Ладно, делай что хочешь, мне проще.

Первую неделю он еще ворчал, когда она перекладывала инструменты, требовала заказать новые бинты, сортировала лекарства по срокам годности. Но потом, увидев, как быстро и четко она обрабатывает раны, накладывает швы, ставит капельницы, сдался. Стал уходить в подсобку, оставляя ее одну.

В колонии все уже понимали, кто здесь настоящий медик. Однажды ночью ее разбудил стук в дверь санчасти, резкий, настойчивый, как барабанная дробь. Анна вскочила с раскладушки, накинула халат.

На пороге стоял дежурный, лицо бледное, голос дрожал. — Привезли одну с этапа, в дороге прихватило. Скорая в пути, но до города по заснеженной дороге час, не меньше.

Метель поднялась, дорогу замело. Женщину внесли на руках. Молодая, лет двадцати пяти, она тяжело дышала, прижимая ладони к огромному животу, лицо мокрое от пота.

Анна быстро осмотрела ее. Беременность доношенная, схватки частые, воды уже отошли. Роды начались, и ждать час, пока машина пробьется по заметенной дороге, было невозможно.

— Когда скорая? — спросила она, не отрывая рук от живота.

— Застряла на повороте, трактор вызвали, — ответил дежурный, вытирая лоб. — Может, и два часа.

Анна выдохнула. Два часа — слишком долго. Она оглядела санчасть: старые, но стерильные инструменты, кушетку, которая скрипела, но держалась, свои руки, которые не дрожали. Она принимала роды на лесном участке не раз. Там до больницы было еще дальше.

— Слушайте, — сказала она, повернувшись к дежурному. — Я приму роды здесь. Грейте воду, несите все чистые простыни, какие найдете, и позовите кого-нибудь в помощь.

В дверях возникла Людмила. Видно, не спала, услышала суету. — Чем помочь, доктор? — спросила она коротко, закатывая рукава.

— Держи ее за руку и не отпускай. И делай, что скажу. — Метель за окном выла так, что стекла дрожали в рамах.

Лампа мигала. Анна работала сосредоточенно, тихо подсказывая женщине, когда тужиться, когда дышать. Та кричала, цеплялась за руку Людмилы, а Анна считала про себя минуты, как считала их когда-то в своем медпункте под рев пурги.

Ребенок шел тяжело. На мгновение Анне показалось, что что-то пойдет не так. Пуповина обвилась вокруг шеи.

Пальцы двигались сами, осторожно, точно. Она освободила петлю и через минуту по комнате разнесся тонкий, обиженный крик новорожденного. Девочка.

Живая, красная, орущая во весь голос. Анна обтерла ее, завернула в нагретую простыню, положила матери на грудь. Молодая женщина плакала и смеялась одновременно, не веря, что все позади.

— Будет жить? — тихо спросил дежурный, стоявший в дверях.

— Обе будут, — ответила Анна, снимая перчатки. Руки у нее едва заметно дрожали, но уже от усталости, а не от страха.

К утру скорая наконец пробилась по заснеженной дороге, и мать с ребенком увезли в город. А по колонии снова разнесся слух, еще быстрее прежнего. Доктор приняла роды прямо здесь, в метель, почти без оборудования, как в кино…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇