«Мама, знакомься, это моя невеста…» Мать была в шоке, когда посмотрела на лицо девушки

— Мама, познакомься с моей невестой.

Одного взгляда на девушку хватило, чтобы матери стало дурно. Перед ней словно стояла она сама — такая, какой была в юности.

Наташа Бондаренко с детства была послушной дочерью. Материнское слово она принимала без возражений и во всём подчинялась Галине Савченко. Поэтому никто не ожидал, что в восемнадцать лет Наташа забеременеет, а потом будет прятать свою беременность столько, сколько сможет. Мать узнала обо всём только на последних месяцах. В тот день она избила дочь. Когда Наташа очнулась в больнице, мать сказала ей, что ребёнок родился мёртвым.

Теперь Наташа смотрела на календарь, лежавший на рабочем столе. Дата — 12 октября — была обведена красным. Кружок будто стал заметнее всего остального: за ним исчезали соседние числа, дела, сам кабинет. Прошло двадцать лет. Она столько времени пыталась оставить тот день позади, а он всякий раз возвращался, не утратив ничего из своей жестокости.

Стоило закрыть глаза, и вместо кабинета возникала маленькая комната. Наташа снова слышала собственную мольбу:

— Мамочка, я хочу этого ребёнка! Пожалуйста!

Полотенце, скрученное жгутом, било по спине, рукам, ногам. Она жалась к стене и прикрывала живот, но мать не останавливалась. В её крике смешались злость и разочарование, словно дочь совершила что-то непростительное и теперь заслуживала всего, что с ней происходило.

— Ты сама ещё ребёнок! Чем ты думала? Как можно быть такой безмозглой!

Наташа помнила не только боль. Помнила, как пыталась достучаться до матери одним и тем же словом, как просила её остановиться, как вздрагивало тело после каждого удара. Ей хотелось защитить ребёнка, а сделать она могла так мало: прижаться к стене, прикрыть живот, снова попросить. Просьбы становились всё отчаяннее, но даже это дрожащее «мама» не заставляло Галину услышать её. Между дочерью, умолявшей о пощаде, и матерью, кричавшей о позоре, словно не оставалось ничего, что могло бы их соединить.

— Надеялась, я ничего не замечу? — кричала та. — Думала, не увижу, что у тебя растёт живот? Ты опозорила семью!

Под ударами и криками в Наташе крепла мучительная уверенность: виновата она. Именно её теперь наказывают за то, что она всё испортила. Прошли годы, а избавиться от этой уверенности оказалось не легче, чем от самого воспоминания.

Потом боль стала другой — острой, внезапной. Наташа поняла, что с ней творится что-то страшное. Она упала на пол, хватаясь за живот. Только тогда мать замерла.

— Мама…

Галина уже вызывала скорую. Наташа помнила, как её увезли в больницу, как она потеряла сознание. Когда очнулась, увидела рядом мать. После всего, что произошло в маленькой комнате, ей прежде всего нужно было узнать о ребёнке. Сквозь слёзы она с трудом выговорила:

— Мама, что случилось с моей дочкой?

— Нет её.

— Как нет?

— Умерла. Врачи ничего не смогли сделать.

В материнском голосе Наташа слышала больше раздражения, чем печали. Она закрывала глаза от боли, плакала и умоляла мать сказать, что это неправда. Но Галина не утешала её: сидела рядом и смотрела холодно, словно обвиняя дочь во всём случившемся.

— Сама виновата. Всё сама испортила.

Эти слова пережили тот день. Они остались с Наташей на двадцать лет, неотделимые от памяти о больнице и от боли потери. Она так и не смогла забыть ни материнского обвинения, ни самого случившегося. Прошлое оставалось незажившей раной, и сейчас, перед календарём на рабочем столе, эта рана снова болела…