Она бежала от прошлого, но в лесу столкнулась с тайной, которая оказалась связана с её собственной жизнью

Первые минуты всё выглядело именно так, как было задумано службой протокола. На экране за сценой сменялись фотографии карьеров, техники, улыбающихся рабочих в касках, новых общежитий и детских площадок, построенных за счёт холдинга. В зале послушно хлопали в нужных местах. Люди в первых рядах кивали не столько словам, сколько привычке признавать за Гордейчуком право говорить от имени целого края. Никому из них не хотелось думать, что за ровными диаграммами могут стоять ночные смены без допуска, подменённые даты и чужие жизни, списанные в графу несчастных случаев.

Оксана смотрела на сцену и чувствовала, как в ней поднимается не страх, а странное спокойствие. Семь лет она представляла этих людей огромными, почти недосягаемыми. Теперь видела перед собой просто мужчину с седыми волосами, племянника с дергающейся скулой, адвоката, который слишком часто переговаривался с охраной. Они всё ещё были опасны. Но уже не казались небожителями. Правда уменьшала их до человеческого размера.

Доклад длился почти сорок минут. Цифры добычи, планы модернизации, социальные программы, благодарности коллективу за труд в суровых условиях. Аркадий говорил ровно, не глядя в бумаги, а зал слушал так, как слушают того, от кого зависят контракты, зарплаты, должности и спокойная старость. Назар дважды выходил к микрофону, рассказывал о новых производственных процессах и каждый раз на долю секунды задерживал взгляд на третьем ряду, где сидела Надежда.

Когда дошли до вопросов из зала, модератор с приклеенной улыбкой объявил:

— Несколько минут для аккредитованных акционеров. Представляйтесь, пожалуйста: фамилия и количество акций.

Мирон поднялся медленно. Палка стукнула о пол. Сначала зал продолжал шептаться, не понимая, кто этот старик в сером пальто. Потом тишина пошла волной — от первых рядов к последним.

— Середа, — сказал он. Микрофон в проходе усилил голос, который ещё недавно был хриплым шёпотом человека, выкопанного из мерзлой земли. — Мирон Антонович Середа. Триста сорок акций, полученных в тысяча девятьсот девяносто восьмом году за работу на руднике. Пятнадцать лет начальником архива и участка.

Аркадий застыл с микрофоном в руке. Лицо его побледнело не постепенно, а сразу, будто кто-то погасил в нём внутренний свет.

— Этого не может быть, — произнёс он. И впервые за годы публичных выступлений его голос дал трещину. — Середа умер пять лет назад.

— Меня закопали живым, Аркадий Степанович, — ответил Мирон. Он говорил медленно, отчётливо, давая словам дойти до каждого ряда. — За то, что я знал слишком много о смерти Кирилла Волошина. И за то, что эта женщина…

Он повернулся и указал палкой на пятый ряд. Зал, как один организм, обернулся вслед за жестом. Оксана встала.

— Была осуждена за убийство, которого не совершала, — продолжил Мирон. — Потому что правда вела к людям из вашего кабинета.

Шум поднялся мгновенно. Журналисты потянулись вперёд, операторы развернули камеры, акционеры начали переглядываться. Назар сорвался с места быстрее, чем успел подумать. Он выхватил микрофон у модератора, и сам этот жест выдал панику лучше любых слов.

— Провокация! — выкрикнул он. — Этот человек нездоров. Пять лет неизвестно где, психика разрушена. Его используют конкуренты, чтобы сорвать собрание и опорочить компанию.

— Назар Олегович, — спокойно произнесла Надежда из третьего ряда. Она поднялась, держа в руке диктофон. — Тогда объясните, почему на записи от двенадцатого числа вы приказываете Тарасу Гайдуку ликвидировать Мирона Середу, ссылаясь на распоряжение Аркадия Степановича, которого, как утверждает сам Гайдук, не существовало?

Назар открыл рот. В этой короткой паузе он ещё мог выбрать молчание. Но выбрал ярость.

— Запись вырвана из контекста, — сказал он. — Это рабочий разговор, который намеренно искажён. Гайдук нестабилен, у него свои мотивы для оговора, его показания…

— Вы только что подтвердили, что знакомы с содержанием записи, — перебила Надежда.

На секунду зал стал почти беззвучным. Назар понял, что сказал лишнее. Его лицо застыло, глаза метнулись к дяде.

— Гайдук не имел права записывать наши разговоры, — выдавил он. — Любой суд признает это незаконным…

— Любой суд сначала спросит, зачем вам понадобился такой разговор, если ничего преступного не происходило, — раздался голос от боковой двери…