Они вышвырнули её из тамбура в ночной лес, забыв проверить документы в её сумочке

«Николай Петрович». Это был его человек, майор линейного отдела полиции. Тот самый, кто три недели назад подписал рапорт с восемью фамилиями. Онищенко работал на два кабинета сразу.

На свой, официальный, и на Савченко. За второй кабинет ему платили в иностранной валюте раз в квартал, и эта зарплата была в шесть раз больше первой. «Слушаю, Онищенко».

«Николай Петрович, у меня нехорошая новость». «Какая?» «Ковальчук жива». Савченко помолчал.

Левой рукой он держал трубку, правой — стакан с чаем. Он медленно поставил стакан на блюдце. Стакан звякнул о блюдце.

На пиджаке у него осталось маленькое пятно, он не заметил. «Где она?» «В узловом городе». «В линейном отделе.

С ней работает группа из области». Мельник лично прилетел к восьми утра небольшим самолетом.

Раненая, но живая. Подобрал её путевой обходчик. «Какой обходчик?» «42-й пост.

Околоток 112. Между последней крупной станцией и узловым городом». «Насчёт обходчика я разбираюсь.

Установлю, сообщу». «Не надо». «Что не надо?» «Не лезь к обходчику, понял? Не лезь».

«Понял. Ещё что?» «Поезд. 44-й.

Сейчас в соседнем областном центре. Бригада сходит штатно через полтора часа». «Кравченко и Тарасенко?» «Так точно».

Пальцы были спокойные. Не дрожали. Дрожь у него появлялась только под вечер, когда падало давление.

Сейчас, в 9.31 утра, рука лежала ровно. «Онищенко». «Да, Николай Петрович».

«Ты сейчас ничего не делаешь, понял? Ничего. Не звонишь никому, не докладываешь, не предупреждаешь. Сидишь у себя в кабинете.

Я тебе перезвоню в течение часа». «Понял». «Клади трубку».

Он сидел неподвижно секунд двадцать, потом встал. Подошёл к шкафу, высокому, дубовому, с резными дверцами. Открыл нижнюю секцию.

Достал бутылку пятизвездочного коньяка. Открыл. Достал рюмку.

Налил. Не выпил. Поставил рюмку рядом с бутылкой на полированную поверхность стола.

На стене висели часы с маятником. Кварцевые часы он не любил, у него везде стояли механические, и он сам их заводил по средам. Сейчас маятник качался ровно.

Тик-так, тик-так. В кабинете больше не было ни звука. Он сел в кресло.

Кресло у него было большое, кожаное. Старое, еще с 1985 года. Когда он садился, кожа скрипела.

Сейчас она скрипнула один раз. Савченко открыл правый ящик стола. Достал записную книжку.

Маленькую, в красной коже, с буквой «с», вытесненной на обложке. Открыл на букве «л». Нашел одну строчку без фамилии, только инициалы «л», «б» и шестизначный номер.

Снял трубку городского телефона. Набрал. «Алло! Леонид Борисович? Николай.

Голос на том конце был сипловатый, как у человека, который недавно проснулся и еще не курил. Рано как-то. Что у тебя? Леонид Борисович, мне нужно срочно.

Я к тебе подъеду через час. У меня тренировка в 11. Я не на тренировку.

Я по делу. Срочно. По делу, а тренировка после.

В трубке замолчали. Потом голос изменился, стал ровный, сухой, как будто говорил совсем другой человек. Что случилось? По телефону не могу.

Ты идиот, Николай. Леонид Борисович, я не идиот. Я к тебе еду.

Слушай меня внимательно. Если ты сделал то, о чем я подумал, ты в полной заднице. Если не сделал, ты тратишь мое время.

Что именно произошло? Савченко облизнул губы, посмотрел на нетронутую рюмку коньяка. Прокурорша. В командировке.

Из областного центра. По нашему делу. И? Не доехала.

Где она сейчас? Жива. В узловом городе. С ней группа Мельника.

В трубке наступила пауза. Долгая. Секунд пять.

Потом Леонид Борисович, бывший полковник прежней спецслужбы, ныне директор охранного предприятия, бывший куратор Савченко с 1988 года и нынешний его покровитель, сказал тихо и ровно. Николай, ты дурак. Ты понимаешь, что ты дурак? Леонид Борисович, ты понимаешь? Прокурорша в командировке — это не любовница в купе.

Это не свидетель из сельской местности. Это статья. Это пожизненное по тогдашнему кодексу.

Это вышка. Зачем ты ее трогал, Николай? Зачем? Она ехала к Тарасенко. У нее были материалы дела, понимаешь? У нее были материалы.

И ты что, ее снять решил? Не снять. Просто убрать с маршрута, чтобы не доехала. Кто исполнял? Рома Кравченко и Тарасенко.

В трубке снова стало тихо. Савченко услышал, как Леонид Борисович шумно выдохнул через нос. Это означало, что Леонид Борисович очень зол.

Если бы он не был так зол, он бы молчал. Когда Леонид Борисович молчал, это было нормально. Когда он выдыхал через нос, это было плохо.

Тарасенко. Что Тарасенко? Ты Тарасенко сделал исполнителем. Тарасенко, который через сутки должен был дать показания.

Тарасенко, у которого подписка о невыезде. Тарасенко, у которого жена двадцать лет на железной дороге и знает каждого второго в системе. Николай, ты понимаешь, что Тарасенко — это слабое звено.

Тарасенко не выдержит первого же допроса. Тарасенко через час после ареста сдаст тебя, сдаст меня, сдаст всех. Я понимаю.

Ты ничего не понимаешь. Николай, слушай меня внимательно. Сейчас ты сидишь у себя в кабинете и не двигаешься.

Через сорок минут к тебе подъедет машина. Тебя отвезут ко мне. Мы разберемся, как чистить за тобой.

Понятно? Леонид Борисович. Тарасенко. Что Тарасенко? С Тарасенко я сам разберусь.

Николай, я сам разберусь. Я знаю, как. Не лезь.

Николай, ты совершенно…» Савченко положил трубку, не дожидаясь, пока тот закончит. Это было первое его серьезное решение за все утро. Он бросил трубку своей «крыше». Тому человеку, которому он отчитывался шесть лет. Он понял в эту секунду, что Леонид Борисович, если возьмет ситуацию под свой контроль, пожертвует им…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇