Они вышвырнули её из тамбура в ночной лес, забыв проверить документы в её сумочке
Леонид Борисович всегда жертвовал теми, кто стал слабым звеном. Это была его профессиональная привычка еще с конторы. И Савченко знал это, потому что лично видел, как Леонид Борисович жертвовал другими в 89-м, в 91-м, в 93-м.
Значит, надо было действовать самому. До приезда машины. Савченко снова снял трубку городского.
Набрал номер межгорода. Дождался ответа местного коммутатора. «Девушка, соедините с пассажирским вокзалом соседнего областного центра.
Дежурный по поезду номер 44». Минуту. Через две минуты на том конце ответил усталый мужской голос.
«Дежурный слушает. Это Савченко, заместитель начальника отделения по грузовой. Слушайте внимательно.
У вас сейчас на смене бригада седьмого вагона. Тарасенко Максим Павлович. Передайте ему, пусть срочно едет в областной центр».
«Попутка, любой состав. К восьми вечера он должен быть у меня в кабинете. Скажите, личная просьба от Николая Петровича, по срочному.
Понял? Понял. Повтори. Дежурный повторил.
Хорошо, делай». Савченко положил трубку. Подошел к рюмке.
Взял ее в руку, понюхал. Поставил обратно. Не выпил.
Через окно донесся гудок маневрового тепловоза. Он толкал товарный состав на четвертый путь. Гудок был длинный, протяжный, низкий.
Савченко поднял голову и в первый раз за это утро посмотрел на этот тепловоз. Это был старый маневровый тепловоз 1981 года, с облупившейся краской на боках, с белесыми разводами от соли. Машинист в кабине курил.
И в это же время, в семи часах лета на восток, в линейном отделе транспортной полиции узлового города, за дальним столом в кабинете начальника отдела сидела Оксана Николаевна Ковальчук. На ней была форменная казенная рубашка не по размеру, мужские штаны с подвернутыми штанинами и серые войлочные туфли, то, что нашли в комнате хранения имущества. Левая ступня была забинтована.
Крепко, профессионально, медсестрой линейной больницы, которую вызвали к ней час назад. На виске – заклеенная пластырем рана. Правая рука лежала на столе свободно, рентген плеча показал ушиб без перелома.
Перед ней сидел следователь областной прокуратуры, капитан юстиции Левченко, 34 года, в прокуратуре с 1988 года. Спокойный, въедливый, без эмоций. Он раскладывал на столе бланки протоколов и точил карандаш.
«Оксана Николаевна, готовы?» «Готовы». «Тогда давайте сначала. Только не торопитесь».
Оксана посмотрела на него. Посмотрела на бланк протокола перед собой. В графе «Допрашиваемая» было написано ее собственное имя.
И вот тут впервые за все утро она сделала паузу. Она подумала минуту. Левченко терпеливо ждал.
Он понимал. Она профессионал. Она знает протокол.
Она знает, как сделать показания такими, чтобы они помогли следствию максимально, и одновременно такими, чтобы они не убили ее саму. «Капитан», — сказала она наконец. «Я дам показания, но не все сразу».
«А по каким частям?» «Сегодня я даю вам только то, что связано с моим выбросом из вагона. Имена двух исполнителей, Кравченко и Тарасенко. Время, место, обстоятельства. Я готова это подписать».
«А остальное?»
«Остальное после того, как мы возьмем Тарасенко живым. Если Тарасенко погибнет до моего полного допроса, половина дела рассыпется. Я не хочу, чтобы кто-то узнал, что у меня в голове есть остальные тома, понимаете?» Левченко посмотрел на нее, кивнул. «Понимаю. Согласовываю с Мельником».
«Согласуйте». «Оксана Николаевна, еще. Ваш муж, Дмитрий Олегович».
«Что муж?» «Он в 8 утра сел на небольшой самолет в областном центре. По нашей заявке. Сейчас он в воздухе.
Будет здесь через час и сорок минут». Оксана помолчала, закрыла глаза. Не плакала.
Слез больше не было. Только глубоко выдохнула. «Спасибо, капитан».
«Я не за спасибо, Оксана Николаевна. Это рабочий момент. У нас в группе двое родственников-фигурантов уже погибли за последние полгода.
В двух соседних городах. Поэтому в узловом городе вас никуда не отпустят без сопровождения. И вашему мужу мы тоже организуем сопровождение.
Это нормально». «Хорошо». Они начали писать протокол…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
