Отец ушёл к женщине, с которой изменял маме много лет, но новая жизнь быстро показала ему правду

В больнице пахло лекарствами, влажными коридорами и чем-то металлическим. Назар нашел отделение не сразу. Его отправляли с этажа на этаж, просили подождать, задавали вопросы, кем он приходится пациенту. Он отвечал коротко: сын. Это слово каждый раз звучало внутри него всё тяжелее.

Врач, невысокий усталый мужчина в очках, вышел к нему после долгого ожидания. Говорил спокойно, без лишних обещаний. Инсульт был серьезный, но не самый тяжелый. Состояние стабильное, сознание ясное, речь нарушена, движения ослаблены. Прогнозы давать рано. Нужны наблюдение, лекарства, потом восстановление. Многое будет зависеть от самого пациента и ухода.

— Увидеть можно? — спросил Назар.

— Ненадолго. Не волнуйте его. Разговоры — спокойно, без сильных эмоций.

Назар кивнул, хотя внутри всё сжималось. Как говорить спокойно с отцом, который еще вчера сидел напротив него в кафе и ел горячее, а сегодня лежит на больничной койке?

Мирон лежал у окна. Лицо его казалось серым, перекошенным усталостью. Одна рука лежала поверх одеяла, пальцы двигались слабо, будто проверяли, слушаются ли. Когда Назар вошел, отец повернул голову. В глазах сразу вспыхнула радость, потом стыд, потом что-то похожее на страх.

— Пап, — Назар подошел к кровати и осторожно обнял его за плечи. — Ну ты что придумал? Болеть вздумал? Мы так не договаривались.

Мирон попытался улыбнуться. Губы дрогнули.

— Я… п-п-постараюсь… не болеть, — выговорил он с трудом.

Назара ударило это заикание, запинающаяся речь, беспомощность в голосе. Он едва удержался, чтобы не отвернуться и не закрыть лицо рукой.

— Внуков кто баловать будет? — продолжил он бодрее, чем чувствовал. — Сережа тебя еще не видел. А скоро маленький родится. Ты нужен, понял?

Мирон прикрыл глаза, потом снова открыл.

— Прости… с-сын. Это не из-за тебя. Не думай. Не из-за т-т-тебя.

— Мирослава сказала…

— Не слушай. Всё… из-за меня. Сам. Сам жизнь… п-под откос пустил.

Он говорил медленно, борясь с каждым словом. Назар наклонился ближе.

— Не надо сейчас. Врач сказал — меньше волнений.

— Надо, — упрямо прошептал Мирон. — Пока… могу. Я как услышал… что мать твоя замуж… так будто всё в голове оборвалось. Понял, что потерял. Всё потерял. Дом. Ее. Вас.

Назар сел на стул у кровати.

— Папа…

— С Мирой… жизни нет, — продолжал Мирон. — Сам видел. Одна ругань. Ничего общего. Думал — любовь. А вышло… болезнь. Пустота. Лучше бы раньше… понял. Лучше бы… не уходил.

— Сейчас тебе надо думать о здоровье.

Мирон слабо покачал головой.

— Здоровье… это потом. Скажу тебе, пока слышишь. Семью береги. Олену береги. Мальчишку. Ребенка, который родится. Не повторяй меня. Не думай, что где-то там… лучше. Лучше там, где тебя ждут. Где верят. Где дети.

Назар почувствовал, как в горле поднялся ком. Он взял отцовскую руку. Рука была сухая, горячая, странно слабая.

— Я слышу тебя, пап. Слышу. И не брошу свою семью.

— Я мать свою… не слушал, — Мирон тяжело сглотнул. — Она говорила… Оксана одна на сто тысяч. А я смеялся. Дурак. Сынок, слушай старших, когда они дело говорят. Не всегда, но иногда… они видят дальше.

— Ты еще сам всё скажешь. И маме, и девочкам, и внукам.

— Оксана… счастлива? — вдруг спросил Мирон.

Назар ответил не сразу.

— Да.

Мирон закрыл глаза. По виску у него скатилась одна слеза.

— Значит… хорошо. Пусть. Только больно. Очень больно, сынок. Сам виноват, а больно…

Назар сидел рядом и не знал, можно ли утешать человека, который сам разрушил то, о чем теперь плачет. Но это был его отец. И потому он просто держал его руку, пока тот с трудом дышал, стараясь не дать новой волне слез задушить речь…