Девушка молча выдержала оскорбление свекрови и вскоре показала, на что способна
Грязная тряпка ударила Анну по груди мокрым тяжелым комом и сползла на светлый мрамор, оставив на ее блузке серое пятно.
В просторной кухне, где пахло кардамоном, жареным луком и дорогими духами, сразу стало так тихо, что слышно было, как капает вода из приоткрытого крана. За стеклянной стеной плавился от жары вечерний Дубай: ровная линия бассейна, пальмы, отражения огней на темной воде. В доме, где каждая чашка стоила, наверное, больше, чем месячная аренда Анниной старой квартиры в Киеве, никто не шелохнулся.
Свекровь стояла напротив, выпрямив спину так, будто только что не бросила тряпку, а вынесла справедливый приговор.
— Твое место у ног моего сына, — сказала она негромко, но так, что слова ударили сильнее пощечины. — Ты пришла в этот дом без рода, без имени, без уважения. Будешь учиться.
Анна медленно подняла глаза.
Ее муж, Халед, стоял у двери кухни. На нем была белая домашняя кандура, идеально выглаженная, как все в этом доме. Он держал телефон, но не смотрел в него. Смотрел на пол, на тряпку, на руки матери, куда угодно, только не на жену.
— Халед, — тихо сказала Анна.
Она не просила защитить. Только произнесла его имя, как человек, который все еще надеется, что реальность можно вернуть на место одним словом.
Он дернул плечом.
— Мама устала, — сказал он почти шепотом. — Не надо сейчас.
В груди у Анны что-то оборвалось. Не громко, не драматично. Просто будто перерезали нитку, которая держала ее последние силы.
За столом сидели родственники мужа: старший брат Фарид с женой, две тетки в шелковых абайях, двоюродные сестры, молодые мужчины в белом, дети, которые перестали шептаться и теперь смотрели во все глаза. На длинном столе блестели блюда, тарелки с рисом, финики, серебряные чайники. Еще полчаса назад это называлось семейным ужином в честь возвращения Халеда из деловой поездки. Анна весь день помогала готовить: резала овощи, мыла зелень, расставляла посуду, хотя домработница Лейла пыталась отнять у нее нож и повторяла:
— Мадам Анна, не надо, госпожа сердится.
Но Анна хотела, чтобы этот вечер прошел спокойно. Хотела, чтобы мать Халеда, госпожа Самира, хотя бы раз посмотрела на нее без ледяного презрения.
Не получилось.
Все началось с чашки. Маленькая фарфоровая чашка с голубым узором исчезла из сервиза, который, как сказала Самира, привезли из старого семейного дома. Она обвела взглядом кухню, потом стол, потом остановилась на Анне.
— У вас, наверное, принято брать чужое, — сказала она тогда. — Там, откуда ты приехала.
Анна сначала даже не поняла. Потом почувствовала, как уши стали горячими.
— Я ничего не брала.
— Конечно. Ты никогда ничего не брала. Только моего сына, мое спокойствие и мое уважение в этой семье.
Халед тогда тоже промолчал.
Анна попыталась объяснить, что чашку мог переставить кто-то из детей, что она вообще не касалась сервиза. Но Самира поднялась, взяла из раковины мокрую тряпку, которой протирали плиту, и швырнула ей в грудь.
Теперь эта тряпка лежала между ними, словно мертвое животное.
Анна чувствовала, как липкая вода пропитывает ткань блузки. Чужие взгляды давили на лицо, на шею, на плечи. Хотелось схватить сумку, выбежать из этой огромной виллы, сесть в первое такси и уехать куда угодно. Хотелось кричать так, чтобы стекла дрогнули. Хотелось спросить у мужа, почему он сделал ее такой одинокой среди своих людей.
Но вместо этого она нагнулась, подняла тряпку и аккуратно отжала ее над раковиной.
Самира усмехнулась…
